Неточные совпадения
— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот как должны современные молодые люди выражаться! И как, подумаешь, им не идти за
вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все
на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто
были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может
быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина
вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит
на него в это мгновенье…
—
Вы будете на этом бале? — спросил Аркадий.
— Я
вас знаю мало, — повторил Базаров. — Может
быть,
вы правы; может
быть, точно, всякий человек — загадка. Да хотя
вы, например:
вы чуждаетесь общества,
вы им тяготитесь — и пригласили к себе
на жительство двух студентов. Зачем
вы, с вашим умом, с вашею красотою, живете в деревне?
— Мы говорили с
вами, кажется, о счастии. Я
вам рассказывала о самой себе. Кстати вот, я упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком
на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастием, то
есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Иль
вы, может
быть, ничего подобного не ощущаете?
— Через несколько минут ваша комната
будет готова принять
вас, — воскликнул он с торжественностию, — Аркадий… Николаич? так, кажется,
вы изволите величаться? А вот
вам и прислуга, — прибавил он, указывая
на вошедшего с ним коротко остриженного мальчика в синем,
на локтях прорванном, кафтане и в чужих сапогах. — Зовут его Федькой. Опять-таки повторяю, хоть сын и запрещает, не взыщите. Впрочем, трубку набивать он умеет. Ведь
вы курите?
— А! вот
вы куда забрались! — раздался в это мгновение голос Василия Ивановича, и старый штаб-лекарь предстал перед молодыми людьми, облеченный в домоделанный полотняный пиджак и с соломенною, тоже домоделанною, шляпой
на голове. — Я
вас искал, искал… Но
вы отличное выбрали место и прекрасному предаетесь занятию. Лежа
на «земле», глядеть в «небо»… Знаете ли — в этом
есть какое-то особенное значение!
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я
вас, господа, отыскал не с тем, чтобы говорить
вам комплименты; но с тем, чтобы, во-первых, доложить
вам, что мы скоро обедать
будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай, что я зову тебя присутствовать
на этом молебне: уж он кончен; но отец Алексей…
— Нет! — говорил он
на следующий день Аркадию, — уеду отсюда завтра. Скучно; работать хочется, а здесь нельзя. Отправлюсь опять к
вам в деревню; я же там все свои препараты оставил. У
вас, по крайней мере, запереться можно. А то здесь отец мне твердит: «Мой кабинет к твоим услугам — никто тебе мешать не
будет»; а сам от меня ни
на шаг. Да и совестно как-то от него запираться. Ну и мать тоже. Я слышу, как она вздыхает за стеной, а выйдешь к ней — и сказать ей нечего.
— Да я и не с тем, чтобы
вы поняли. Мне хочется посмотреть
на вас, как
вы читать
будете. У
вас, когда
вы читаете, кончик носика очень мило двигается.
— То
есть вы хотите сказать, если я только
вас понял, что какое бы ни
было ваше теоретическое воззрение
на дуэль,
на практике
вы бы не позволили оскорбить себя, не потребовав удовлетворения?
— Я Николая Петровича одного
на свете люблю и век любить
буду! — проговорила с внезапною силой Фенечка, между тем как рыданья так и поднимали ее горло, — а что
вы видели, так я
на Страшном суде скажу, что вины моей в том нет и не
было, и уж лучше мне умереть сейчас, коли меня в таком деле подозревать могут, что я перед моим благодетелем, Николаем Петровичем…
— Ты напрасно поспешил перейти
на диван. Ты куда? — прибавил Николай Петрович, оборачиваясь к Фенечке; но та уже захлопнула за собою дверь. — Я
было принес показать тебе моего богатыря; он соскучился по своем дяде. Зачем это она унесла его? Однако что с тобой? Произошло у
вас тут что-нибудь, что ли?
— Катерина Сергеевна, — заговорил он с какою-то застенчивою развязностью, — с тех пор как я имею счастье жить в одном доме с
вами, я обо многом с
вами беседовал, а между тем
есть один очень важный для меня… вопрос, до которого я еще не касался.
Вы заметили вчера, что меня здесь переделали, — прибавил он, и ловя и избегая вопросительно устремленный
на него взор Кати. — Действительно, я во многом изменился, и это
вы знаете лучше всякого другого, —
вы, которой я, в сущности, и обязан этою переменой.
Вы меня, помнится, вчера упрекнули в недостатке серьезности, — продолжал Аркадий с видом человека, который вошел в болото, чувствует, что с каждым шагом погружается больше и больше, и все-таки спешит вперед, в надежде поскорее перебраться, — этот упрек часто направляется… падает…
на молодых людей, даже когда они перестают его заслуживать; и если бы во мне
было больше самоуверенности…
— Это, батюшка, земля стоит
на трех рыбах, — успокоительно, с патриархально-добродушною певучестью объяснял мужик, — а против нашего, то
есть, миру, известно, господская воля; потому
вы наши отцы. А чем строже барин взыщет, тем милее мужику.
Неточные совпадения
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб //
На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно
будет вам.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть,
на много дней.
Прекрасны
вы, брега Тавриды, // Когда
вас видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как
вас впервой увидел я; //
Вы мне предстали в блеске брачном: //
На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с
вами?» — «Так». — И
на крыльцо.