Неточные совпадения
С новым и странным чувством я приглядывался к окружавшим меня людям, и меня все
больше поражало, как мало среди них здоровых; почти каждый чем-нибудь да
был болен. Мир начинал казаться мне одною громадною, сплошною больницею. Да, это становилось все несомненнее: нормальный человек — это человек больной; здоровый представляет собою лишь счастливое уродство, резкое уклонение от нормы.
Как ни берегись, а может
быть, через год в это время я уже
буду лежать, пораженный pemphigo foliaceo; вся кожа при этой болезни покрывается вялыми пузырями; пузыри лопаются и обнажают подкожный слой, который
больше не зарастает; и человек, лишенный кожи, не знает, как сесть, как лечь, потому что самое легкое прикосновение к телу вызывает жгучие боли.
Все это приходилось воспринимать совершенно механически: желание продумать воспринятое, остановиться на том или другом падало под напором сыпавшихся все новых и новых знаний; и эти новые знания приходилось складывать в себе так же механически и утешаться мыслью: «потом, когда у меня
будет больше времени, я все это обдумаю и приведу в порядок».
При прощании меня
больше не просили приходить. Как это ни
было для меня оскорбительно, но в душе я
был рад, что отделался от своей пациентки; измучила она меня чрезвычайно.
Все 28 человек, у которых
было сделано лишь частичное вырезывание щитовидной железы,
были найдены совершенно здоровыми; из восемнадцати же человек, у которых
была вырезана вся железа, здоровыми оказались только двое; остальные представляли своеобразный комплекс симптомов, который Кохер характеризует следующим образом: «задержание роста,
большая голова, шишковатый нос, толстые губы, неуклюжее тело, неповоротливость мысли и языка при сильной мускулатуре, — все это с несомненностью указывает на близкое родство описываемого страдания с идиотизмом и кретинизмом».
Применяя новое средство, врач может заранее лишь с
большею или меньшею вероятностью предвидеть, как это средство
будет действовать; может
быть, оно окажется полезным; но если оно и ничего не принесет, кроме вреда, то все же дивиться
будет нечему: игра идет втемную, и нужно
быть готовым на все неожиданности.
И вот к человеку подходят только с известною возможностью, что применяемое средство поможет ему или не повредит; тут всегда
больший или меньший риск, расчеты могут не оправдаться, и притом это не всегда сразу делается очевидным: клиническое наблюдение трудно и сложно; часто бывает, что средство долго производит благоприятное впечатление, а затем оказывается, что это
было лишь результатом самовнушения.
Его образцово поставленные опыты доказывали с
большою вероятностью, что открытый им «гонококк» и
есть специфический возбудитель гонорреи.
Способ чистой разводки, употребленный Бокгартом,
был очень несовершенный, и его опыт
большого научного значения не имел.
В 1883 году прусское правительство, под влиянием агитации антививисекционистов, обратилось к медицинским факультетам с запросом о степени необходимости живосечений; один выдающийся немецкий физиолог вместо ответа прислал в министерство «Руководство к физиологии» Германа, причем в руководстве этом он вычеркнул все те факты, которых без живосечений
было бы невозможно установить; по сообщению немецких газет, «книга Германа вследствие таких отметок походила на русскую газету, прошедшую сквозь цензуру: зачеркнутых мест
было больше, чем незачеркнутых».
Имеет ли антививисекционистская агитация и в будущем шансы на успех? Я думаю, что успехи ее всецело основаны на невежестве публики и что, по мере уменьшения невежества, ее успехи
будут все
больше падать.
Но с назначением его нужно
быть осторожным: в
больших дозах оно производит отравление…» В единственно действительных не «слишком малых» дозах я должен
быть «очень осторожен».
Во врачебном мире случай этот вызвал
большое волнение: Шпитцер не мог иметь никаких оснований ждать, чтобы смазывания пальца невинным йодистым коллодием способны
были произвести такое разрушительное действие.
Не существует хоть сколько-нибудь законченной науки об излечении болезней; перед медициною стоит живой человеческий организм с бесконечно сложною и запутанною жизнью; многое в этой жизни уже понято, но каждое новое открытие в то же время раскрывает все
большую чудесную ее сложность; темным и малопонятным путем развиваются в организме многие болезни, неясны и неуловимы борющиеся с ними силы организма, нет средств поддержать эти силы;
есть другие болезни, сами по себе более или менее понятные; но сплошь да рядом они протекают так скрыто, что все средства науки бессильны для их определения.
Есть болезни затяжные, против которых мы не имеем действительных средств, — напр., коклюш; врач, которого в первый раз пригласят в семью для лечения коклюша, может
быть уверен, что в эту семью его никогда уж
больше не позовут: нужно громадное, испытанное доверие к врачу или полное понимание дела, чтобы примириться с ролью врача в этом случае — следить за гигиеничностью обстановки и принимать меры против появляющихся осложнений.
Но перед таким своим бессилием постепенно пришлось смириться: полная неизбежность всегда несет в себе нечто примиряющее с собою. Все-таки наука дает нам много силы, и с этой силою можно сделать многое. Но с чем невозможно
было примириться, что все
больше подтачивало во мне удовлетворение своею деятельностью, — это то, что имеющаяся в нашем распоряжении сила на деле оказывалась совершенно призрачною.
— Работаешь весь день, — машина стучит, пол под тобою трясется, ходишь, как маятник. Устанешь с работы хуже собаки, а об еде и не думаешь. Все только квас бы
пил, а от квасу какая сила? Живот наливаешь себе,
больше ничего. Одна водочка только и спасает:
выпьешь рюмочку, — ну, и
есть запросишь.
То же самое и с материнством: женщина все
больше перестает
быть самкою, и в этом нет ничего «противоестественного», потому что у нее
есть мозг с его могучими и широкими запросами.
К тем потерям, с которыми мы уже свыклись, мы относимся с
большим равнодушием: что же из того, что мы в состоянии
есть лишь удобоваримую, мягкую пищу, что мы кутаем свои нежные и зябкие тела в одежды, боимся простуды, носим очки, чистим зубы и полощем рот от дурного запаха?
Пусть все
больше развивается мозг, но пусть же при этом у нас
будут крепкие мышцы, изощренные органы чувств, ловкое и закаленное тело, дающее возможность действительно жить с природою одною жизнью, а не только отдыхать на ее лоне в качестве изнеженного дачника.
И вот благородное, чистое и прекрасное человеческое тело обращено в приманку для совершенно определенных целей; запретное, недоступное глазу человека другого пола, оно открывается перед ним только в специальные моменты, усиливая сладострастие этих моментов и придавая ему остроту, и именно для сладострастников-то привычная нагота и
была бы
большим ударом [На «классической вальпургиевой ночи» Мефистофель чувствует себя совершенно чужим.
Бесполезно гадать, где и на чем установятся в будущем пределы стыдливости; но в одном нельзя сомневаться, — что люди все с
большей серьезностью и уважением станут относиться к природе и ее законам, а вместе с этим перестанут краснеть за то, что у них
есть тело и что это тело живет по законам, указанным природою.
Получив отрицательный ответ, он всадил доктору в живот
большой кухонный нож. Врач упал с распоротым животом; одновременно упал и убийца-больной, у которого хлынула кровь горлом. Оба
были тотчас подняты и свезены в одну и ту же больницу, там оба они и умерли.
Я замечаю, как все
больше начинаю привыкать к страданиям больных, как в отношениях с ними руководствуюсь не непосредственным чувством, а головным сознанием, что держаться следует так-то. Это привыкание дает мне возможность жить и дышать, не
быть постоянно под впечатлением мрачного и тяжелого; но такое привыкание врача в то же время возмущает и пугает меня, — особенно тогда, когда я вижу его обращенным на самого себя.
Я не узнал ее, так она похудела и побледнела; глаза стали
большие, окруженные синевою, с странным нервным блеском; прежде энергичная, полная жажды дела, она
была теперь вяла и равнодушна ко всему.
Сестра стояла молча, и из ее глаз непроизвольно текли крупные слезы; гордая, она досадовала, что не может их удержать, и они капали еще чаще. Ее
большое горе
было опошлено и измельчено, таких, как она, — тысячи, и ничего в ее горе нет ни для кого ужасного… А она так ждала его совета, так надеялась!
Будучи даже обыкновенным средним человеком, врач все-таки, в силу самой своей профессии, делает
больше добра и проявляет
больше бескорыстия, чем другие люди.
С увеличением числа женщин-врачей они, несомненно,
будут оказывать все
большее влияние на общее понижение платы за врачебный труд.
Чуть светало. Я ехал на извозчике по пустынным темным улицам; в предрассветном тумане угрюмо дрожали гудки далеких заводов;
было холодно и сыро; редкие огоньки сонно мигали в окнах. На душе
было смутно и как-то жутко-пусто. Я вспомнил свое вчерашнее состояние, наблюдал теперешнюю разбитость — и с ужасом почувствовал, что я болен, болен тяжело и серьезно. Уж два последние года я замечал, как у меня все
больше выматываются нервы, но теперь только ясно понял, до чего я дошел.
По темной, крутой лестнице я поднялся во второй этаж и позвонил. В маленькой комнатке сидел у стола бледный человек лет тридцати, в синей блузе с расстегнутым воротом; его русые усы и бородка
были в крови, около него на полу стоял
большой глиняный таз; таз
был полон алою водою, и в ней плавали черные сгустки крови. Молодая женщина, плача, колола кухонным ножом лед.
Это
была бы не борьба отряда в рядах
большой армии, это
была бы борьба кучки людей против всех окружающих, и по этому самому она
была бы бессмысленна и бесплодна.