Неточные совпадения
Раз был
такой случай. Позднею ночью отец ехал в санках глухою улицей от больного. Подскочили три молодца, один схватил под уздцы лошадь, другие двое стали сдирать с папиных плеч шубу. Вдруг державший лошадь закричал...
Меня называли «Витя», папа выговаривал по-польски, и у него звучало «Виця»;
так он всегда и в письмах ко мне писал мое имя. Ласкательно мама называла меня «Тюлька».
Раз она
так меня позвала, когда у нее сидела с визитом какая-то дама. Когда я ушел, дама сказала маме...
Григория рассчитали. Жизнь в настоящем виде прошла передо мною. И в первый
раз мне пришла в голову мысль, которая потом часто передо мною вставала. «Герой», храбрец…
Такая ли уже это первосортная добродетели? И
так ли уж она сама по себе возвышает человека?
Не
раз впоследствии — при гололедице или просто, когда оступишься, — удавалось не упасть при
таких положениях, где иначе обязательно расшиб бы себе затылок или сломал ногу.
Раз шел из гимназии и вдруг представил себе: что, если бы силач нашего класса, Тимофеев, вдруг ущемил бы мне нос меж пальцев и
так стал бы водить по классу, на потеху товарищам?
Для этою удовольствия мы и трудились целый месяц. И у кого не было съемки, кто был ленив на работу, тот униженно просил дать ему на минуту съемочку, делал два-три
раза «пук!» и с завистью возвращал владельцу. Если бы
такую вещь можно было за две копейки купить в магазине думаю, никто бы ею не интересовался.
Раз я подкрался к слепцу и стал ему щекотать травинкою лоб; он мотнул головою; я отдернул травинку, потом провел ею по его носу. Вдруг Николай Александрович быстро вытянул руки и схватил меня. Он
так сжал мои кисти, что я закричал...
Давно уже я заметил, если скажешь: «Я, наверно, пойду завтра гулять», то непременно что-нибудь помешает: либо дождь пойдет, либо нечаянно нашалишь, и мама не пустит. И
так всегда, когда скажешь «наверно». Невидимая злая сила внимательно подслушивает нас и, назло нам, все делает наоборот. Ты хочешь того-то, — на ж тебе вот: как
раз противоположное!
Хор у него был прекрасный. Исполнялись русские народные песни, патриотические славянские гимны и марши, — «Тихой Марицы волны, шумите» и др.; в то время как
раз шла турецко-сербская и потом русско-турецкая война. Помню
такой марш...
Пел я романс
так часто и с
таким! чувством, что мама сказала: если она еще
раз услышит от меня эту песню, то перестанет пускать к Плещеевым.
Но всякому, читавшему повести в журнале «Семья и школа», хорошо известно, что выдающимся людям приходилось в молодости упорно бороться с родителями за право отдаться своему призванию, часто им даже приходилось покидать родительский кров и голодать. И я шел на это. Помню: решив окончательно объясниться с папой, я в гимназии, на большой перемене, с грустью ел рыжий треугольный пирог с малиновым вареньем и думал: я ем
такой вкусный пирог в последний
раз.
— Вот видишь. А теперь, чтобы стать капитаном, нужно быть очень образованным человеком: нужно знать высшую математику, астрономию, географию, метеорологию… Мы, значит, сделаем
так: ты кончишь гимназию и тогда сейчас же поступишь в морской корпус.
Раз это, действительно, твое призвание, то к нему необходимо отнестись самым серьезным образом.
Когда я был в приготовительном! классе, я в первый
раз прочел Майн-Рида, «Охотники за черепами». И каждый день за обедом в течение одной или двух недель я подробно рассказывал папе содержание романа, — рассказывал с великим одушевлением. А папа слушал с
таким же одушевлением, с интересом расспрашивал, — мне казалось, что и для него ничего не могло быть интереснее многотрудной охоты моих героев за скальпами. И только теперь я понимаю, — конечно, папа хотел приучить меня рассказывать прочитанное.
Раз стою я
так, читаю корешки книг на полках и вдруг вижу: Ф. Купер.
Другой
раз было со мною
так. Мы рядами стояли в гимназической церкви у обедни. Мой сосед со смехом сунул мне в руку три копейки.
— Пусть лучше я потерплю убыток, но пусть мой сын знает: нет
таких причин, которые бы могли оправдать нарушение
раз данного слова!
Очень меня
раз папа удивил, —
такой он высказал неожиданный взгляд по вопросу, для меня совершенно бесспорному, во всех Майн-Ридах решавшемуся совершенно одинаково. Я однажды сказал брату...
Начался для меня какой-то светлый, головокружительный, непрерывный праздник. Каждый
раз, когда я вечером прощался, они меня приглашали к себе на завтра, и я совсем исчез из дому. Но теперь были праздники, а у нас дома смотрелось на это
так: праздники — для удовольствий, в это время веселись вовсю. Зато будни — для труда, и тогда удовольствия только мешают и развлекают. А теперь были праздники.
До тех пор никаким сочинительством я не занимался.
Раз только, когда мне было лет девять, я сшил себе хорошенькую тетрадку, старательно ее разлиновал, на первую страницу «свел» очень красивый букет из роз, — сводные картинки у нас почему-то назывались хитрым и непонятным словом «деколькомани», — надписал заглавие: «Сказка» и дальше стал писать
так...
Уже взрослою Маня не
раз вспоминала, как больно ей было и обидно, что я
так подсек ее рассказчицкое вдохновение. Ей казалось, что описание мук героя было потрясающее, и Лиза подтверждала: да, она слушала и содрогалась и ужасно была поражена: что мне тут показалось смешным?
— Как далеко? Всего полквартала, ветер был как
раз в нашу сторону. Да и как ты вообще мог оттуда судить, нужен ты или не нужен? Всякий чуткий мальчик, не
такой черствый эгоист, как ты, сейчас же бы бросился домой, сейчас же спросил бы себя, — не беспокоятся ли мама с папой, не понадоблюсь ли я дома? А у тебя только и заботы, что о белых лайковых перчатках.
— Господские, небось, не
такие бывают. У вас, небось, на свадьбах два
раза в день чай пьют.
Я не
раз видел его в Туле на Томилинской или Миллионной улице: сидит на грохочущем ломовом полке, размахивая концом вожжей, подгоняет бегущую тяжелою рысью ломовую лошадь, — все
такой же прямой, стройный и безбородый.
Так вот.
Раз задали нам сочинение: «Влияние географических условий на характер народа». Совершенно случайно, не помню как, натолкнулся я в папиной библиотеке на Бокля, раскрыл книгу и увидел главу: «Влияние физических законов». Как
раз мне на тему. Принес к себе, со страхом попробовал читать: все равно ничего не пойму! Ведь — Бокль!
А на уроке истории
раз случилось
так.
Было на душе стыдно и страшно. Если бы я не догадался отбежать, он бы меня пристукнул, и я
так бы и умер, — пакостный, грязный и развратный. Вспоминал: какая гадость! Но ярче становились воспоминания; прелестные нагие руки, выпуклости над вырезом рубашки… И с отчаянием я чувствовал: все-таки пойду туда еще и еще
раз, — не будет силы воли удержать себя!
Потом несколько
раз я ходил по вечерам к дому Николаевых. Но либо в окнах было темно, либо занавески были спущены аккуратно, и ничего не было видно. У меня даже мелькнула испуганная мысль: наверно, тогда кто-нибудь подглядел за мною из дома, и теперь они следят, чтоб нельзя было подглядывать, И когда я
так подумал, мне особенно стало стыдно того, что я делал.
Решили
так: сегодня я к генералу не пойду, а завтра, в воскресенье, днем пойду на дом к Горбатову и все ему объясню.
Так и сделал. Горбатов рассмеялся, сказал, что рекомендательные письма всегда
так пишутся, что генерал — форменный бурбон и немецкого языка не знает. И еще
раз посоветовал, чтобы за урок я потребовал тридцать рублей.
Спросят:
раз Конопацкие
так ко мне относились, то что же мешало мне прийти к ним на праздники и без приглашения? Ясно, что и в этом случае они встретили бы меня очень радушно.
В старших классах гимназии после
такой проповеди я иногда вдруг начинал возражать на выраженные там мысли, и, вместо благоговейного настроения, получалась совсем для родителей нежелательная атмосфера спора.
Раз, например, после одной вдохновенной проповеди, где оратор говорил о великом милосердии бога, пославшего для спасения людей единственного сына, я спросил: «Какой же это всемогущий бог, который не сумел другим путем спасти людей? Почему ему
так приятны были мучения даже собственного сына?»
— Я не
так понял маму. Она подробнее все рассказала мне, — она нисколько не сомневается, что ты веришь в бога, ей только было неприятно, что ты
так необдуманно и грубо ответил сестрам, что они могли тебя понять в нежелательном смысле… Еще
раз прошу, прости, брат, меня!
А
раз это
так, то человек легко может сразу любить трех девушек.
Я в душе ахнул, и в первый
раз мне захотелось приглядеться к Любе попристальней. Но
так задушевно звучал ее голос, и с
такою ласкою смотрели на меня синие глаза, что очень скоро погасло неприятное ощущение.
— Но только мне
такая фамилия совершенно не понравилась, — что за шутовство? К чему это? Шутки вполне неуместные. Взял и переделал в паспорте букву ерь в ер, и получилось — Карас.
Раз в газете прочел, что есть где-то
такой немецкий посланник, — фон Карас. И вот — вроде как бы теперь родственник немецкого посланника! Хе-хе!
Это было уже в начале 1901 года. Весною этого года я был выслан из Петербурга. Поселился в Туле. Изредка получал письма от Александры Ивановны. Писала она о своей жизни очень сдержанно.
Раз, после долгих извинений, попросила у меня взаймы полтораста рублей на покупку вязальной машины, — что будет выплачивать долг частями. А еще через год я получил от нее
такое письмо...
Раза два был тот длинноволосый студент с черной бородой, который мне внушил
такое почтение, мне когда он расхаживал по Публичной библиотеке среди каталогов и «мыслил».
Другой
раз стоит он как-то на Studenten-Ecke —
так назывался угол Ратушной и Рыцарской улиц, где обыкновенно гурьбами стояли студенты, прогуливавшиеся по Рыцарской улице, дерптскому Невскому проспекту, — подошел к нему корпорант и сказал...
И это писал Михайловский, который еще десять — пятнадцать лет назад наносил
такие сокрушающие удары проповедникам «малых дел», указывавшим ищущей молодежи как
раз на этих самых «адвокатов, искренно верующих в святость своей миссии», и «земских деятелей, убежденных в своем деле».
—
Так ведь меня же в тот
раз не били!
Первый портрет — 1877 года, когда ей было двадцать пять лет. Девически-чистое лицо, очень толстая и длинная коса сбегает по правому плечу вниз. Вышитая мордовская рубашка под черной бархатной безрукавкой. На прекрасном лице — грусть, но грусть светлая, решимость и глубокое удовлетворение. Она нашла дорогу и вся живет революционной работой, в которую ушла целиком. «Девушка строгого, почти монашеского типа».
Так определил ее Глеб. Успенский, как
раз в то время познакомившийся с нею.
Близкие знакомые не
раз говорили мне: „Почему вы задумываетесь
так?
Дома прочел его — и ничего не понял. О ком идет речь? Кто
такой Р.? Что за статья?
Раза три перечитал я, наконец, вспомнил.
Он рассердился, стал ей доказывать, что она дура, ничего не понимает. Она плакала и настойчиво твердила, что все-таки это не
так. Он поссорился с нею, но… сел писать в третий
раз. И только, когда в этой третьей редакции она услышала рассказ, Александра Михайловна просияла и радостно сказала...
Мои «Записки», — по крайней мере до известной степени, как
раз утверждали
такую точку зрения.
Г. рассказывал про свою беседу в Туле с одним подгородным мужиком из соседней с Ясною Поляною деревни. «Видывали вы Толстого?» «Как же, сколько
раз». «Ну, что он, каков?» «Ничего. Сурьезный
такой старик. Встренешься с ним на дороге, поговорит с тобою, а потом руку этак вытянет ладошкой вперед: „Отойди от меня, я — граф!“»
Но как
раз «Записки врача» дали мне
такую славу, которой без них я никогда бы не имел и которой никогда не имели многие писатели, гораздо более меня, одаренные. Знал я несколько
таких. Их высоко ценили любители литературы. Но широкой публике они были совершенно неизвестны. В вагоне скажет случайному спутнику свою фамилию, а тот...
Все очень много возмущались. Но как
раз в это время произошел
такой случай. Из Петербурга приехала В. Н. Фигнер. Она давала в наши сборники отрывки из своих воспоминаний, и ей захотелось их прочесть специально московским беллетристам. Пригласила она на чтение братьев Буниных, Телешова, Брюсова, Ал. Толстого, Ив. Шмелева, Бор. Зайцева, меня и др.
Но несколько
раз бывало — обстоятельства складывались
так, что мы с ним выступали одним дружным фронтом.