Неточные совпадения
С тех
пор, как я себя помню, отец уже не
был нигилистом, а
был глубоко верующим.
Карточки Машиной мне не пришлось получить. Но у меня
были ее волосы: через Юлю мы обменялись с нею волосами. И до сих
пор не могу определить, что в этой моей любви
было начитанного и что подлинного. Но знаю, когда я в честь Маши прыгал с беседки, в душе
был сверкающий восторг, смеявшийся над опасностью; и когда я открывал аптечную коробочку с картинкой и смотрел на хранившуюся в ней прядь каштановых волос, — мир становился для меня значительнее и поэтичнее.
Несколько десятков лет уже прошло с тех
пор. И только теперь я соображаю, как упорно и как незаметно папа работал над моим образованием и как много он на это тратил своего времени, которого у него
было так мало.
До тех
пор никаким сочинительством я не занимался. Раз только, когда мне
было лет девять, я сшил себе хорошенькую тетрадку, старательно ее разлиновал, на первую страницу «свел» очень красивый букет из роз, — сводные картинки у нас почему-то назывались хитрым и непонятным словом «деколькомани», — надписал заглавие: «Сказка» и дальше стал писать так...
Пришел очередной номер журнала «Русская речь», — папа выписывал этот журнал. На первых страницах, в траурных черных рамках,
было напечатано длинное стихотворение А. А. Навроцкого, редактора журнала, на смерть Александра II. Оно произвело на меня очень сильное впечатление, и мне стыдно стало, что я так легко относился к тому, что случилось. Я много и часто перечитывал это стихотворение, многие отрывки до сих
пор помню наизусть. Начиналось так...
Только что кончились переходные экзамены из пятого класса в шестой.
Было то блаженство свободы, отсутствия нависшей угрозы, заслуженного права на отдых, какое бывает только после экзаменов. Да еще в первый раз я получил награду первой степени. До тех
пор я переходил из класса в класс с наградой второй степени, — похвальным листом. Теперь я должен
был получить какую-нибудь хорошую книгу в красивом переплете.
С этой
поры началось тесное сближение двух наших семей. Родственники мы
были довольно отдаленные, — троюродные друг другу братья и сестры, но росли почти как одной семьей и чувствовали себя друг с другом ближе, чем с многочисленными двоюродными братьями.
Все
напевы, все слова конца всенощной я помню до сих
пор, они и теперь полны для меня очарованием прелестной девушки-подростка с червонно-золотою косою. И когда я теперь хочу воскресить в памяти то блаженное время, я иду ко всенощной. Каждая песня вызывает свое особое настроение.
Я давно уже, с тех
пор как стал работать деревенскую работу, с удовольствием
выпивал перед едою рюмку-другую водки.
Вот я сейчас сказал: «Три любимые девушки»… Да, их
было три. Всех трех я любил. Мне больше всех нравилась то Люба, то Катя, то Наташа, чаще всего — Катя. Но довольно мне
было видеть любую из них, — и я
был счастлив, мне больше ничего не
было нужно. И когда мне больше нравилась одна, у меня не
было чувства, что я изменяю другим, — так все-таки много оставалось любви и к ним. И при звуке всех этих трех имен сердце сладко сжималось. И сжимается сладко до сих
пор.
Вопрос этот тем более заслуживает самого серьезного внимания, что, как кажется, до сих
пор не
был разработан ни одним романистом.
Он стал со мною здороваться. Подходил в буфете, радушно глядя, садился рядом, спрашивал стакан чаю. Я чувствовал, что чем-то ему нравлюсь. Звали его Печерников, Леонид Александрович,
был он из ташкентской гимназии. В моей петербургской студенческой жизни, в моем развитии и в отношении моем к жизни он сыграл очень большую роль, — не знаю до сих
пор, полезную или вредную. Во всяком случае, много наивного и сантиментального, многое из «маменькиного сынка» и «пай-мальчика» слетело с меня под его влиянием.
— «Патриции», «плебеи»… Господа! До сих
пор никто не знает, кто такие
были плебеи! Теодор Моммзен говорит…
— Голубчик! Дорогой мой! То
есть вы понимаете? Я совсем до сих
пор не знал, что вы такой интересный!
До тех
пор я с ними избегал прямых разговоров на такие темы, — слишком уж
были против этого и папа и мама.
Я теперь не помню и до сих
пор не пойму, почему на филологическом факультете я пошел по историческому отделению, а не словесному: литература меня всегда интересовала больше истории; притом состав преподавателей на словесном отделении
был очень хороший, и среди них яркою звездою блистал такой исключительный ученый, как Александр Веселовский.
Осенью 1889 года я послал в «Неделю» рассказ под заглавием «
Порыв». Очень скоро от редактора П. А. Гайдебурова получил письмо, что рассказ принят и пойдет в ближайшей «Книжке недели». «Рассказ очень хорошо написан, — писал редактор, — но ему вредит неясность основного мотива», Читал и перечитывал письмо без конца.
Была большая радость: первый мой значительного размера рассказ пойдет в ежемесячном журнале.
В ту
пору в полном разгаре
была полемика Михайловского с развивавшимся в России марксизмом.
Когда-то в молодости он
был участником процесса 193, но с тех
пор давно угомонился, служил полицейским врачом Хамовнической части и
был членом партии даже не кадетов, а октябристов.
Ко мне подходили Андрей Белый, Бердяев, с которым я до тех
пор не
был знаком, еще многие другие и яро мне доказывали неправильность моей точки зрения.
В этих кипящих спорах в фойе театра дружески, без вражды сошлись представители самых различных общественных и литературных группировок Мне лично это очень понравилось, потому что до тех
пор мы сходились с модернистами, религиозниками и всякими мирнообновленцами только на боевых публичных диспутах, где, конечно,
было не до того, чтобы вслушиваться и вдумываться в высказывание противников.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а
порой // Блистал послушною слезой!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня
пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный
порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.