Неточные совпадения
Такое явное
и наглое неповиновение мое, — «
ведь нарочно приводил тебя к цветку, просил!» — заставило папу преодолеть его отвращение к розге,
и он высек меня.
Мама, как узнала, пришла в ужас: да что же это!
Ведь этак
и убить могут ребенка или изуродовать на всю жизнь! Мне было приказано ходить в гимназию с двоюродным моим братом Генею, который в то время жил у нас. Он был уже во втором классе гимназии. Если почему-нибудь ему нельзя было идти со мной, то до Киевской улицы (она врагу моему уже была не по дороге) меня провожал дворник. Мальчишка издалека следил за мною ненавидящими глазами, — как меня тяготила
и удивляла эта ненависть! — но не подходил.
— Ну,
ведь все равно, уж есть понос. Какая, же разница? Ну, съем яблоко, — понос был
и останется, больше ничего.
Ведь против меня сам Тимофеев был,
и я его два раза сшиб!
Я формулировал это весьма вызывающее: «Да, значит, тогда я пророк!» Но я нисколько не сомневался, что враждебная сила ни за что не потерпит, чтобы я, Витя Смидович, вдруг оказался пророком. Вроде Исайи или Иеремии! Да
ведь и, правда, странно бы: пророки Исайя, Иезекииль, Илия, Елисей, Витя Смидович. Ни за что бы судьба этого не допустила! Назло мне, она возьмет
и все сделает как раз наоборот.
Я достал свою полушку, пошел
и спешил вспомнить, за кого чтоб молился нищий: за меня, конечно,
и за Машу Плещееву; за папу
и маму; за бабушку, —
ведь она мне дала полушку; потом за упокой души дедушки Викентия Михайловича
и другого дедушки, маминого отца, Павла Васильевича.
— Как же это ты так, Петенька? Ты — маленький, он — большой
и сильный, а ты его вдруг поленом.
Ведь он бы тебя убить мог.
«Тебе сейчас хорошо. А что будет на том свете? Шалишь, грешишь, о смерти не думаешь… Тогда пожалеешь! Неужели не выгоднее как-нибудь уж потерпеть тут, на атом свете, — всего
ведь несколько десятков лет. А зато там — безотменное блаженство на веки вечные, А то вдруг там тебе — ад! Ужаснейшие муки, — такие, какие даже представить себе трудно, —
и навеки! Только подумать: на веки вечные!.. Эх-эх-эх! Не забывай этого, Витя! Пожалеешь, да поздно будет!»
Бунт против бога начался с постов, — да еще с посещения церкви. Я маму спрашивал: для чего нужно ходить в церковь?
Ведь в евангелии сказано очень ясно: «Когда молишься, войди в комнату твою
и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне… А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многоглаголании своем будут услышаны».
Так вот. Раз задали нам сочинение: «Влияние географических условий на характер народа». Совершенно случайно, не помню как, натолкнулся я в папиной библиотеке на Бокля, раскрыл книгу
и увидел главу: «Влияние физических законов». Как раз мне на тему. Принес к себе, со страхом попробовал читать: все равно ничего не пойму!
Ведь — Бокль!
—
И вам, Наташа, не стыдно смеяться над несчастьем человека? Неужели вы думаете, мне приятно, что у меня веснушки?
Ведь я же не виноват, что они у меня есть…
Мне очень хотелось получить тридцать рублей… Но было страшно совестно просить такую колоссальную сумму: тридцать в месяц! Уж пятнадцать было бы для меня огромнейшим богатством, двадцать же — лучшего нельзя было
и желать. А вдруг, правда, даст тридцать!
Ведь генерал, — отчего не даст?
— Слушайте, ребята,
ведь вы меня подведете! Перепьетесь
и завтра проспите, не выйдете на работу. Мне за вас придется отвечать.
Ох, как мне хотелось, чтоб меня кто-нибудь трепал за волосья, бил по щекам, бил бы кулаком по шее
и злорадно приговаривал соответственные поучения!.. Но ни одного попрека, ни одного раздраженного слова! Мама заботливо расспрашивала, почему я так долго не собрался выехать вчера, —
ведь гроза разразилась, когда уже совсем было темно. Я, не глядя ей в глаза, объяснял...
— Белинский?! Да
ведь это же пошляк первой степени! Как он к Пушкину относится! Как он его принизил
и опошлил!
— Но раз ты ничего больше не имеешь возразить, то ты не имеешь права продолжать настаивать на своих взглядах, ты обязан честно
и прямо от них отказаться.
Ведь мы тут занимаемся не словесным фехтованием, а ищем истину!
— «Завелись, — говорят, — доктора у нас, так
и холера пошла». Я говорю: «Вы подумайте в своей башке, дайте развитие, — за что?
Ведь у нас сколько народу выздоравливает; иной уж в гроб глядит,
и то мы его отходим. Разве мы что делали, разве с нами какой вышел конфуз?» В комнату неслышно вошел высокий парень в пиджаке
и красной рубашке, в новых, блестящих сапогах. Он остановился у порога
и медленно оглядел Степана. Я побледнел.
Статья Михайловского была подлинным революционным его самоубийством. Я перечитывал его статью,
и в душе был горький смех: «Да
ведь это твоя же наука, твоя, когда ты еще не одряхлел революционно!»
И приходила в голову мысль: «Вот в каких степенных ворон превращаются даже такие орлы, как Михайловский!»
Ведь умный был человек, —
и совершенно не понимал, до чего он тут был смешон со своим предъявлением паспорта.
— Умирая, она мне сказала: «Ты должен остаться жить, ты…» Ну, не скажу, как она выразилась, словом, — «ты — большой писатель, ты должен довершить, что задумал».
Ведь она все мои планы, все замыслы знала близко…
И потом — мне сама она этого не могла сказать, она поручила своей матери передать мне это после смерти: «Скажи ему, чтоб он женился».
И прибавила: «только так, как я, его никто не будет любить».
Вот так бы
и у нас было: я сделаю назначение, а Толстой мне: «Да будет вам, мы-то с вами отлично знаем, что никакого пульса нету».
Ведь сами же вы в своих «Записках»…
Рассказал я этот случай в наивном предположении, что он особенно будет близок душе Толстого:
ведь он так настойчиво учит, что истинная любовь не знает
и не хочет знать о результатах своей деятельности;
ведь он с таким умилением пересказывает легенду, как Будда своим телом накормил умирающую от голода тигрицу с детенышами.
Так вот
и теперь, мне только не совсем понятно:
ведь он знал, что я социал-демократ, вероятно, знал
и мой взгляд на продолжение войны.