Неточные совпадения
—
Да почему же? Вон, у вашего отца — две лошади, две коровы, гуси, свинья, десятка два барашков…
Да вы бы дня, например, не стали есть так, как мы едим. Теперь
только мужики у нас
и богаты.
— Это действительно!
Да, конечно! Разве наш народ на всех станет работать! Каждый
только и норовит для себя урвать.
— А тогда что же? Кто с вами?
И что вы хотите делать? Сложить руки на груди, вздыхать о погибшей революции
и негодовать? Разводить курочек
и поросяточек? Кто в такие эпохи не находит себе дела, тех история выбрасывает на задний двор. «Хамы» делают революцию, льют потоками чужую кровь, —
да! Но еще больше льют свою собственную. А благородные интеллигенты, «истинные» революционеры,
только смотрят
и негодуют!..
— Нет, уж не уйти.
Да и куда? Буду тянуть до конца. А разобьют окончательно, — поеду в Америку ботинки чистить. Теперь ко всему привык. Он показал свои мозолистые руки. — У меня своего — вот
только эти сапоги. Имущество не громоздкое.
Ничего такого нет! Все допустимо. Все, что
только возможно!
И слава,
да,
да, —
и слава, привет тем, кто с яростною решительностью ринулся против этого великого мирового преступления! Вспомнился немец-солдат в «Астории»,
и как с любовью он оглядывал красноармейцев с заломленными на затылок фуражками.
— Коммунистов не так, чтоб много. А много сочувствующих
и склоняющих. Склонить всякого легко,
только поговорить с ним. Ты что, имеешь какую на заводе собственность? А у себя дома имеешь? Койку,
да пару табуреток? А дом у тебя есть свой? Будет когда? — Никогда. — Ну, вот, значит, ты
и коммунист.
— Вы как смотрите? Была хорошая, чистая, светлая жизнь,
и ей
только не давали развиться давившие ее мерзавцы. Мерзавцев убрали, —
и вот все пошло бы хорошо
и гладко,
да вмешались на беду эти подлые большевики
и все вам напортили. Милая моя, ведь это же взрыв был, — взрыв огромных подземных сил, где вся грязь полетела вверх, пепел перегорелый, вонь, смрад, — но
и огонь очищающий,
и лава полилась расплавленная. Подумай, какие человеческие силы могли бы это удержать?
— Ну,
да, это конечно… Правильнее было бы товарообмен. А
только что ж делать, если нет товару! Рабочие в городах без хлеба сидят, — какая же может быть работа?
И сейчас нам не до катушек, приходится для фронта работать, империалисты напирают со всех сторон. Неужели не ясно? Такое время, всем нужно терпеть. Не до наживы. Приходится силком отбирать, если не хотят отдавать добром.
—
Да, в боях… Но нам не
только защищаться, — ах, черт возьми, — нам нужно
и созидать. Бои, это — пустяки.
И быки испанские в боях великолепны, а социализма с ними не создашь.
—
Да, бывают, я это хорошо знаю. Но
только, — уж извините, не из рабочих. В Курске, пред нашим отъездом сюда, Михаил хотел освободить одного арестованного, — никаких данных против него. А чекист, потрясая руками: «они всю жизнь нас давили, расстреливали нашего брата-рабочего.
И его расстрелять!» Михаилу он показался подозрительным. Велел навести справки. Оказалось, — бывший жандармский офицер. Расстреляли.
—
Да, энергичный. Я с ним зимой работала в Тамбовской губернии.
Только не нравится он мне. Жестокий невероятно. Мужиков десятками расстреливал.
И так равнодушно, деловито, — как будто баранов.
Неточные совпадения
Но я плоды моих мечтаний //
И гармонических затей // Читаю
только старой няне, // Подруге юности моей, //
Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но это кроме шуток), // Тоской
и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я;
да что нам в том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
А что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я
только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной //
И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы
и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь земли в Таврической
и Херсонской губерниях отдаются даром,
только заселяй.