Неточные совпадения
«Вем человека о Христе, который вознесен был на третье небо» [2 Кор. 12:2.]… Читали
ли эти слова? задумывались
ли, что они означают? Если это не бред или самообман, если правда
то, что здесь написано, и было, как написано,
то что же это значит для видавшего? каким взором должен был он смотреть на мир после виденного, когда небо открылось!..
Получая новые впечатления от жизни, будет
ли то Ледовитый океан или остров Цейлон, эскимосы или зулусы, бразильские бабочки или вороны, Большая Медведица или Солнце, — во всем этом человек ощущает себя в имманентном мире, едином во всем многообразии.
Однако если вера может родиться только у ищущих ее (и притом тоже не всегда: для современного духа именно характерна утрата способности находить веру, но не искать ее, ибо исканиями полна наша эпоха),
то не значит
ли это и впрямь, что вера есть психологизм и субъективизм?
Благодаря этому терминологическому смешению может показаться, что в обоих случаях — имеется
ли в виду интуиция эмпирической действительности или же религиозная вера — речь идет об одном и
том же.
Справедливо, что всякая реальность, будет
ли то чужое «я» или внешний мир, установляется не рассудочно, но интуитивно, причем интуиция действительности имеет корни в чувстве действенности, т. е. не гносеологические, но праксеологические [Ср. мою «Философию хозяйства», главу о «природе науки».].
Потому здесь не имеет решающего значения и количественный критерий: едва
ли хоть один вселенский собор был действительно вселенским в
том смысле, чтобы на нем были представители всех поместных церквей, и наоборот, собор, имевший внешние признаки вселенского, мог оказаться «разбойничьим» и еретическим (Ефесский [На Эфесском соборе 449 г. под председательством александрийского епископа Диоскора было осуждено учение папы Льва I о двух природах в одном лице («дифизитство») и отлучен константинопольский епископ Флавиан.
Не таковы
ли почти все основные догматы христианства, и недаром их с таким презрением и негодованием отвергают
те, кто рассудочную проверку считают высшим и единственным критерием религиозной истины: пример налицо — Л. Толстой.
Т. 2. С. 207–380).] или кантианцы (как бы ни была скудна их догматика), но и как будто антидогматические «мистики»: об этом свидетельствуют их писания, в которых обычно мы находим более или менее выявленную мистическую систему, т. е. совокупность «догматов», да и возможно
ли передать словом
то, что совершенно чуждо мысли?
Возвращаясь к нашей исходной проблеме — возможна
ли религиозная философия и как она возможна, — мы должны настойчиво указать, что если действительно в основе философствования лежит некое «умное ведение», непосредственное, мистически-интуитивное постижение основ бытия, другими словами, своеобразный философский миф, хотя и не имеющий яркости и красочности религиозного,
то всякая подлинная философия мифична и постольку религиозна, и потому невозможна иррелигиозная, «независимая», «чистая» философия.
Относительно науки о религии уместно поставить
тот же самый вопрос, что и относительно религиозной философии: нужна
ли для религии наука о религии, имеет
ли она положительный религиозный смысл или ценность?
Мир идей у Платона образует самостоятельную софийную фотосферу, одновременно и закрывающую и открывающую
то, что за и над этой сферой — само Божество; идеи у Платона остаются в неустроенной и неорганизованной множественности, так что и относительно верховной идеи блага, идеи идей, не устранена двусмысленность, есть
ли она Идея в собственном и единственном смысле или же одна из многих идей, хотя бы и наивысшая (особое место в этом вопросе занимает, конечно, только «Тимей» с его учением о Демиурге [«Демиург» по-греч. означает «мастер», «ремесленник», «строитель»; у Платона — «Творец», «Бог».
Не знаю, возможно
ли сие природам высшим и духовным, которые, будучи ближе к Богу и озаряясь всецелым светом, может быть, видят Его, если не вполне,
то совершеннее и определеннее нас и притом, по мере своего чина, одни других больше и меньше»» [Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, Архиепископа Константинопольского, изд. 3‑е, часть III. M., 1889, стр, 14–15.].
Назовешь
ли ты Его благим, или праведным, или мудрым, или чем бы
то ни было другим, ты скажешь не о природе Бога, но о
том, что — около природы.
Если мы говорим, что Бог не знает, что Он есть, не хотим
ли мы намекнуть на
то, что Он не понимает себя ни в чем из всего, что есть?
Окончательное суждение об Эн-соф, выражает
ли оно трансцендентную сущность Бога или лишь момент его нераскрытости в творении, чрезвычайно затруднительно: кто знаком с подлинной Каббалой, с характером ее изложения и методом,
тот поймет, насколько трудно поддаются ее учения окончательным формулировкам. Поэтому мы намеренно заставили, вместо собственной характеристики, говорить самые тексты.
Но значит
ли это в
то же время, что мир существует помимо Бога, вне Его, рядом с Ним?
Единственная абсолютная закономерность мира есть Божия воля, т. е. чудо; мир не закономерен в каком бы
то ни было детерминистическом смысле: механическом
ли, оккультном или метафизическом, — но чудесен.
Речь идет здесь о
том, подлежит
ли разум, условность и относительность которого обнаруживается в антиномичности его структуры, благодатному преображению вместе со всем миром?
И чего же иного хочет и достигает искусство, как не
того же ософиения плоти или «материи» (будет
ли это звук, тело, мрамор, краски, слово)?
Это внутреннее соответствие материи форме, этот голос материи, хорошо знает художник, который умеет понимать и уважать материал, уловлять его стиль, тон, идею, будет
ли то дерево, мрамор, металл, краски, звук, слово.
У всех она спрашивает, не видали
ли Того, кого любит эта душа.
Нужно
ли говорить, что самоубийство есть всегда и всецело акт жизнеутверждения, хотя больной, капризный или своевольный; от него далеко отстоит
та воля к небытию, о которой бессильно вздыхает буддизм.
Не значит
ли это, что в зачатии и рождестве Богородицы действовала, хотя и вспомоществуемая, но не вытесняемая благодатию природа, и она способна была возвыситься в Богородице до
той чистоты и святости, которую неизменно славит Церковь словами Архангела: «радуйся, Благодатная, Господь с тобою, благословенна ты между женами» (Лк. 1:28).
Есть
ли это самоповторение Божества, создание
тьмы тем новых ипостасей, человеков и ангелов, — творческий акт Божества, или рождение, или эманация?
Если же кто затрудняется, спрашивая о способе происхождения людей, не нужно
ли было для сего человеку содействие брака?
то и мы спросим его о способе бытия Ангелов: почему они составляют бесчисленные
тьмы, будучи и одной сущностью и многочисленными?
Впрочем, не имея интуиции ангельского времени, человек не может отваживаться на утверждения о
том, возможен
ли во времени обратный поворот к добру для злых духов или их раскаяние.
Искать
ли того, что во всех них есть общего, чтобы, взяв это общее за скобку, объявить его квинтэссенцией религиозной истины, как это делает всенивелирующий рационализм под разными флагами (теософия, толстовство)?
Он предлагал в пример вам вас самих: из невольников, какими завладела десница ваша, бывают
ли соучастниками вам в
том, чем Мы наделяем вас, так, чтобы в этом они были равны с вами?» (Гл. 30, «Римляне», 25–27).
Наше понимание объективного времени будет существенно различаться в зависимости, напр., от
того, принимаем
ли мы учение о перевоплощении душ, т. е. о неоднократном повторении жизни одних и
тех же существ, или нет; далее, видим
ли мы мистический центр мировой истории в событии боговошющения или в чем-либо другом.
Итак, «воскресение первое», о котором говорит Апокалипсис, представляет собой до известной степени противоположность
тому, о чем идет речь в «проекте» Федорова как о трудовом, постепенном воскрешении: там предполагается, по всей видимости, воскресение душевно-духовное, но еще не телесное, здесь же именно телесное, и только телесное, которое, однако, будто бы должно явиться и духовным. И вполне позволительно поставить вопрос: следует
ли стремиться к такому воскрешению?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю
ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же, что вчера. // Но был
ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще
ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду
ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И не из их
ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков
ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.