Неточные совпадения
Итак, в религиозном переживании дано — и в этом
есть самое его существо — непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной
реальности, дано чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного человека; человек в себе и чрез себя обретает новый мир, пред которым трепещет от страха, радости, любви, стыда, покаяния.
Справедливо, что всякая
реальность,
будет ли то чужое «я» или внешний мир, установляется не рассудочно, но интуитивно, причем интуиция действительности имеет корни в чувстве действенности, т. е. не гносеологические, но праксеологические [Ср. мою «Философию хозяйства», главу о «природе науки».].
Для рассудка («чистого разума») такое удостоверение, может
быть, и является «мистическим» и установляется «верою», но это показывает только всю условность и недостаточность отвлеченно-рассудочного понимания познания, ибо корень познания жизненно-прагматический, и понятие эмпирии должно уже наперед включать в себя признак действенности, ощупывающей вещи и отличающей идеальности от
реальностей (кантовские «талеры» в воображении или в кошельке) [Имеется в виду рассуждение И. Канта в «Критике чистого разума» (Кант И. Соч · · В 6 т. М., 1964.
Каково бы ни
было наше суждение о вере по существу, но в себе содержание веры именно таково: вне ощущения
реальности и объективности переживаемого нет места вере.
Если же миф
есть событие, то и мыслить его надо сугубо реалистически: иначе сказать, в мифе речь идет не об отвлеченных понятиях, но о самих
реальностях.
Однако эти идеи отличаются от мифов тем, что они не только свидетельствуют у Канта о реальном присутствии или откровении трансцендентного, но содержат в себе даже меньше
реальности, чем опытное познание,
суть только схемы, теневые следы, не более.
Подобным же образом и догматы в том виде, как изучает их Dogmengeschichje [История догматов (нем.) — название фундаментального исследования А. Гарнака (т. 1–3, 1885–1889).],
суть лишь доктринальные тезисы, Lehrsätze [Научное положение, тезис (нем)], исторически обусловленные в своем возникновении, для религиозного же сознания они
суть символы встреч с Божеством, религиозные
реальности.
Мировому бытию может
быть, далее, приписана некоторая, хотя и ущербленная,
реальность, производная от Абсолютного; так стоит дело в системе статического пантеизма Спинозы, а также и динамического пантеизма Гартмана и Древса: мир возникает, согласно учению последних, вследствие некоторого «скандала» в абсолютном, — появления слепой и бессмысленной воли к бытию, вызвавшей против себя логическую реакцию в недрах абсолютного, причем для ликвидации этого недоразумения потребовался целый мировой процесс.
Оно не допускает реальной множественности и столь же реальной относительности: для него παν
есть лишь видимость или недоразумение,
реальность же принадлежит неподвижному, косному, всепожирающему единству εν.
Подполье
есть изнанка бытия, мнимая величина, получившая
реальность.
Но вместе с тем Бог
есть и Творец мира, Он живет и действует в мире, которому в качестве творения Божия принадлежит не модальное или акцидентальное, но вполне реальное, непризрачное бытие, ибо он реален
реальностью своего Творца.
Эта свобода должна мыслиться со всею
реальностью, как и время: если во времени каждый его момент
есть окно в вечность, как бы ее точка, то и в становлении чрез свободу мы имеем реальное касание вечности, рождение для нее.
В вечной же основе тварности самого различия между свободой и необходимостью, имеющего полную
реальность для твари, вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное тому, что мы имеем у Канта: у него свобода существует только для ноумена и ее в мире опыта нет, а всецело царит необходимость; по нашему же пониманию, свобода существует только там, где
есть необходимость, т. е. в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности, как нельзя ей приписать и необходимости.].
Софийность мира имеет для твари различную степень и глубину: в высшем своем аспекте это — Церковь, Богоматерь, Небесный Иерусалим, Новое Небо и Новая Земля; во внешнем, периферическом действии в космосе она
есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная, живое единство идеальности и
реальности, мыслимосТи и бытия, которого ищет новейшая спекулятивная философия (Фихте, Шеллинг, Гегель, неокантианство).
В тотемах, гербах и священных образах символически выражается эта идеальная
реальность рода:
есть волк не только как совокупность волков, но и как волчиность, и лев как львиность, и агнец как агнчество;
есть роза, цветущая в Софии, и лилия Благовещения;
есть злато, ладан и смирна, приличествующие для подношения Вифлеемскому Младенцу отнюдь не по произвольному избранию, но по внутренней природе своей.
Как закруглилась бы фихтевская космогония, совершающаяся путем отражения я в зеркале не-я, если бы можно
было обойтись одними логическими импульсами и не надобился еще тот досадный «внешний толчок» [В «философии хозяйства» Булгаков писал: «Более всего Фихте повинен в том, что он уничтожает природу, превращая ее лишь в не-л и в «aüssere Anstoss» (внешний толчок> для я, и тем самым всю жизненную
реальность оставляет на долю я» (Булгаков С. Н. Философия хозяйства.
И если
реальность установляется чувственностью или телесностью, которая, однако, не существует вне идеи, то чистая идеальность
есть призрачность или отвлеченность.
Суть ли идейные первоначала бытия лишь идеальные схемы, которые по содержанию беднее, суше, однообразнее, нежели они же в «смешении» с материей в
реальностях нашего мира, или же, напротив, им принадлежит
реальность in sensu eminentissimo [В самом высшем смысле (лат.).], реальнейшая
реальность, realitas realissima?
Другими словами, красота предполагает телесность вообще или
реальность вообще, которая,
будучи насквозь пронизана красотой, ощущается как запредельный идеям, алогический ее субстрат.
Ибо такое общее чувство
реальности, помимо частных ощущений, бесспорно существует и опознается металогически, и оно составляет непреодолимое, хотя и не логическое, препятствие для идеалистической метафизики типа Гегеля, который, хотя и в замаскированной форме, принужден
был капитулировать пред алогической стороной логического процесса.
Без этой телесности или
реальности идей нет красоты и возможна
была бы только мысль о красоте.
Однако от этого она не становится трансцендентальной иллюзией, ибо
есть реальное состояние некоей подлинной
реальности так же, напр., как не
есть иллюзия болезнь в организме, хотя она и не принадлежит к его существу, а
есть только его состояние.
«И громко вскрикнула» (очевидно, так сама она
была поражена
реальностью видения, которой не ожидала).
Благодаря своей связи с Космосом,
реальность коего и
есть Красота, искусство становится символическим.
Символическое искусство не разрывает связи двух миров, как это делает эстетический идеализм, примиряющийся на одной лишь художественной мечтательности, — оно прозревает эту связь,
есть мост от низшей
реальности к высшей, ad realiora.
В Английской революции, как имеющей религиозную основу, народ еще рассматривается в качестве суверена ex iure divino, во Французской же, как и во всех дальнейших революциях, речь идет о неразгаданной, но для всех явной
реальности коллектива, воля которого священна, а потому и
есть высший источник правообразования.
Неточные совпадения
И, как всякий человек в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою
реальность. Люди шли очень быстро, небольшими группами, и, должно
быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли, как заплутавшиеся, — уже раза два Самгин заметил, что, свернув за угол в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала часто, как бы в такт шагам; женский голос спросил тоном обиды:
Самгин
был утомлен впечатлениями, и его уже не волновали все эти скорбные, испуганные, освещенные любопытством и блаженно тупенькие лица, мелькавшие на улице, обильно украшенной трехцветными флагами. Впечатления позволяли Климу хорошо чувствовать его весомость,
реальность. О причине катастрофы не думалось. Да, в сущности, причина
была понятна из рассказа Маракуева: люди бросились за «конфетками» и передавили друг друга. Это позволило Климу смотреть на них с высоты экипажа равнодушно и презрительно.
Пение удалялось, пятна флагов темнели, ветер нагнетал на людей острый холодок; в толпе образовались боковые движения направо, налево; люди уже, видимо, не могли целиком влезть в узкое горло улицы, а сзади на них все еще давила неисчерпаемая масса, в сумраке она стала одноцветно черной, еще плотнее, но теряла свою
реальность, и можно
было думать, что это она дышит холодным ветром.
[
Реальность этого факта подтверждается тем, что с тех пор сечение
было признано лучшим способом для взыскания недоимок.
Человеческая жизнь — сновидение, говорят философы-спиритуалисты, [Спиритуали́зм — реакционное идеалистическое учение, признающее истинной
реальностью дух, а не материю.] и если б они
были вполне логичны, то прибавили бы: и история — тоже сновидение.