Неточные совпадения
И я
снова старался поймать мелькнувшую мысль, задержать сверкнувшую радость…
И снова вы, о горы Кавказа!
Но то, о чем говорили мне в торжественном сиянии горы, вскоре
снова узнал я в робком
и тихом девичьем взоре, у иных берегов, под иными горами.
Эта эволюция не имеет конца
и предела; абсолютное для этого радикального эволюционизма существует лишь в качестве возможности беспредельного движения, т. е. «дурной бесконечности» [«Дурная, или отрицательная, бесконечность, — по Гегелю, — есть не что иное, как отрицание конечного, которое, однако,
снова возникает
и, следовательно, не снимается; или, иными словами, эта бесконечность выражает только долженствование снятия конечного» (Гегель.
Ветхозаветное законничество
снова восстает здесь против новозаветной благодати
и выдвигает исключительные свои притязания.
И здесь
снова выступает огромное значение уже кристаллизованного, отлившегося в догматы, культ
и быт церковного предания, исторической церкви, которая всегда умеряет самозваные притязания от имени «церкви мистической», т. е. нередко от имени своей личной мистики (или же, что бывает еще чаще
и особенно в наше время, одной лишь мистической идеологии, принимаемой по скудости мистического опыта за подлинную мистику).
Здесь мы
снова сталкиваемся с своеобразным
и представляющим огромный принципиальный интерес учением Гегеля о взаимоотношении философии
и религии [Hegel's Religionsphilosophie (цит. по изд. Diederichs, под ред.
И высшее блаженство, которое доступно духу, состоит в том, чтобы
снова растекаться в ничто своего первообраза
и совершенно раствориться в нем своею самостью…
Можно встретить еще
и такое суждение, заставляющее
снова вспомнить об эманации мира из Бога: «Творение есть не что иное, как откровение всесущественного, безосновного Бога.
«Внешнее, в четырех вырождениях (Ausgeburten) из элементов, как сущность четырех элементов, начально, конечно
и разрушимо; потому все, что там живет, должно разрушиться, ибо начало внешнего мира преходяще, ибо оно имеет цель, чтобы обратиться в эфир, а четыре элемента
снова в один; тогда открывается Бог,
и сила Божия
снова зазеленеет, как парадиз в вечном элементе.
«После этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним началом удалены, а в них стояла с своим деланием
и творением родительница; после этого времени она не имеет ожидать ничего иного, кроме как того, что, когда по окончании этого мира начало это пойдет в эфир, сущность, как было от века, станет
снова свободной, она
снова получит тело из собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся в ее матери все ее дела.
Ибо день суда есть не что иное, как пробуждение уснувшего
и уничтожение смерти, которая есть в четырех элементах: ибо покрывало должно сняться, а все
снова ожить
и зазеленеть, как было от века.
Однако
снова поднимает свой голос древний старец, настаивая, что существует только сущее, το öv (а как его состояние
и μη öv), не сущего же, ουκ öv, вовсе нет.
Итак, усматривая, что всякое сотворенное естество, сколько зависит от заключающихся в нем причин, есть нечто текучее
и разрушающееся, на тот конец, чтобы вселенная не подверглась разрушению
и не разрешилась опять в небытие, все сотворив вечным Словом Своим
и осуществив тварь, не попустил ей увлекаться
и обуреваться собственным своим естеством, отчего угрожала бы ей опасность
снова прийти в небытие, но как благий управляет вселенною
и поддерживает ее в бытии Словом же Своим… чтобы тварь… могла твердо стоять в бытии…
и не подверглась бы тому, чему могла бы подвергнуться (т. е. небытию)» (Творения, ч. I, стр.181–182.
«Следовательно, вторая потенция, выделившаяся для себя, еще не может называться Богом, она восстановляется в своем божестве, лишь когда первая
и третья потенции
снова восстановляются к себе, т. е. восстановляется их единство — в конце творения,
и так как она чрез преодоление противоположного бытия также делается господом этого бытия, как первоначально был только Отец, то
и она становится личностью, как
и Отец был первоначально только один личностью, она есть Сын, который имеет равное господство с Отцом.
Этот центральный вопрос онтологии платонизма, вставший в средневековом споре номиналистов
и реалистов, приобретает теперь
снова, если не по форме, то по существу, животрепещущий философский интерес.
Приличествует ли им
и чувственная ощутимость,
и телесность, составляющая основу реальности, или их надо понимать лишь как логические абстракции,
снова как nomina rerum?
Если же распоряжающаяся вселенною сила дает знак разложенным стихиям
снова соединиться, то как к одному началу прикрепленные разные верви все вместе
и в одно время следуют за влекомым, — так по причине влечения единою силой души различных стихий при внезапном стечении собственно принадлежащего соплетется тогда душою цепь нашего тела, причем каждая часть будет вновь соплетена, согласно с первоначальным
и обычным ей состоянием,
и облечена в знакомый ей вид» (Творения св. Григория, еп.
Распятием Христа наша женственность
снова была спасена от раскола на мужское
и женское,
и его небесной кровью была обретена нами Божественная любовь...
Она не мать, родившая Бога (
и не этому мы поклоняемся, как обвиняют нас иудеи
и турки), но Бог имел ее в своем семени, чтобы
снова родиться
и прославиться (нем.).].
В Богоматери природа, «земля»,
снова достигла своей вершины, той высшей чистоты
и непорочности, на которую она,
и пораженная грехом, все же оказалась способна.
Как глубь недвижимая в мощном просторе
Все та же, что в бурном волнении, —
Дух ясен
и светел в свободном покое,
Но тот же
и в страстном хотении.
Свобода, неволя, покой
и волнение
Проходят
и снова являются,
А он все один,
и в стихийном стремлении
Лишь сила его открывается.
И Сам Святой Благословенный
снова соединяет их потом во время брака.
«Посвящение» в мистерии, по немногим дошедшим до нас сведениям, сопровождалось такими переживаниями, которые новой гранью отделяли человека от его прошлого [Вот известное описание переживаний при посвящении в таинства Изиды у Апулея (Metam. X, 23): «Я дошел до грани смерти, я вступил на порог Прозерпины,
и, когда я прошел через все элементы, я
снова возвратился назад; в полночь я видел солнце, сияющее ясно белым светом; я предстоял пред высшими
и низшими богами лицом к лицу
и молил их в самой большой близости» (accessi confinium mortis et calcato Proserpinae limine per omnia vectus elemanta remeavi, nocte media vidi solem candido coruscantem lumine; deos inferos et deos superos accessi coram et adoravi de proximo).
Ныне же, познав Бога, или же лучше, познанные Богом — γνόντες θεόν μάλλον δε γνωσθέντες υπό θεοδ; для чего возвращаетесь опять к немощным
и бедным стихиям, которым
снова хотите себя поработить?» (Гал.
В частности, мы
снова сталкиваемся в ней с антиномией вечности
и времени, теофании
и теогонии.
В христианстве должно быть придаваемо одинаково серьезное значение как тому, что Христос воплотился, «на земле явися
и с человеки поживе», пострадал
и воскрес, так
и тому, что Он вознесся на небо,
снова удалился из мира, сделался для него опять, хотя
и не в прежнем смысле, трансцендентен, пребывает на небеси, «седяй одесную Отца» [Господь, после беседования с ними <апостолами>, вознесся на небо
и воссел одесную <т. е. справа от> Бога (Мк. 16:19).].
Поэтому хотя формально настоящее сочинение
и не является обещанной второю частью, но по существу дела я считаю свое обязательство перед читателем «Философии хозяйства» здесь фактически выполненным.],
и нет нужды здесь
снова воспроизводить этот анализ.
Душа может возвратиться только в преображенное тело воскресения,
и бесполезно
снова сшивать из клочков обветшавшую
и расползшуюся «кожаную ризу» умершего тела.
Он направил духовные поиски на неверные пути,
и теперь надо
снова возвратить их к исходному пункту
и прежде всего поставить принципиальный вопрос: можно ли говорить в применении к человеческому творчеству о теургии, θεοΰ έργον, о богодействе?
В нем постепенно происходит некоторое окаменение, против которого
снова подъемлют мятеж молодые, с тем чтобы, достигнув победы
и обогатив или изменив канон,
и самим потом сделаться «классиками», — е sempre bene [
И отлично (итал.) — выражение из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина (8, XXXV)].
В софиургийной жажде вселенской Красоты
снова возвещает о себе неутоленная правда язычества, неисполненность его обетовании, подъемлет стенания
и вопли плененная душа мира.
Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный, //
И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав
и роскоши дитя. // Проснется зá полдень,
и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна
и пестра, //
И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен
и здоров?
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас //
И, вдохновенья
снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки
и любви.
А только ль там очарований? // А разыскательный лорнет? // А закулисные свиданья? // A prima donna? а балет? // А ложа, где, красой блистая, // Негоциантка молодая, // Самолюбива
и томна, // Толпой рабов окружена? // Она
и внемлет
и не внемлет //
И каватине,
и мольбам, //
И шутке с лестью пополам… // А муж — в углу за нею дремлет, // Впросонках фора закричит, // Зевнет
и —
снова захрапит.
Мечтам
и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата //
И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы
снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
«Не влюблена ль она?» — «В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда!
и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».