Осмотрев больного, Иван Семенович заставил его сесть, набрал в гуттаперчевый баллон теплой воды и, введя наконечник между зубами больного, проспринцевал ему рот: вышла масса вязкой, тягучей слизи. Больной сидел, кашляя и перхая, а Иван Семенович продолжал энергично спринцевать: как он не боялся, что больной захлебнется?.. С каждым новым спринцеванием слизь выделялась
снова и снова; я был поражен, что такое невероятное количество слизи могло уместиться во рту человека.
Неточные совпадения
Через несколько часов я пришел
снова. Колоквинта подействовала, но дыхание больного стало еще более затрудненным. Оставался один исход — трахеотомия. Я отправился к Ивану Семеновичу. Он внимательно выслушал меня, покачал головою
и поехал со мною.
Спустя несколько дней у больного
снова появилась лихорадка, а правые подчелюстные железы опухли
и стали болезненны.
— Его святая воля… Он лучше знает, — ответила прачка,
и губы ее
снова запрыгали от рыданий. — Батюшка мой, спасибо тебе, что жалел мальчика!..
Я вытащил интубатор
и стал вводить его
снова; долго тыкал я концом трубки в гортань; наконец трубка вошла,
и я извлек проводник. Ребенок, задыхающийся, измученный, тотчас же выплюнул трубку вместе с кровавою слюною.
Красный
и потный, я передохнул
и снова приступил к операции, стараясь не смотреть на выпученные, страдающие глаза ребенка. Гортань его опухла,
и теперь было еще труднее ориентироваться. Конец трубки все упирался во что-то,
и я никак не мог побороть себя, чтоб не попытаться преодолеть препятствия силою.
— Дышит все-таки скверно! — сказал он, нахмурившись,
и снова стал поправлять трубочку.
Я подавил в себе эту мысль: ведь уж многие испытывали способ
и нашли, что он действует хорошо. Я
снова выписал больному наперстянку.
Года три тому назад я лечил одну учительницу, больную чахоткою. В то время появились известия, что Роберт Кох, продолжавший работать над своим опозорившимся туберкулином, усовершенствовал его
и применяет
снова. Больная обратилась ко мне за советом, не подвергнуться ли ей впрыскиваниям этого «очищенного» туберкулина.
Правда, костные саркомы так редки, что за всю свою практику врач встретит их всего два-три раза; правда, если теперь же взяться за лечение туберкулезного сустава, то можно надеяться на полное
и прочное излечение его, а все-таки… лучше подальше от греха; лучше пусть больной отправляется домой
и представится
снова тогда, когда уже появятся несомненные наружные признаки…
Когда мне теперь удается вырваться в деревню, я
снова берусь за косу
и топор
и возвращаюсь в Петербург с мозолистыми руками
и обновленным телом, с жадною, радостною любовью к жизни.
Через полтора часа я приехал
снова. Навстречу мне вышел муж, с странным лицом
и воспаленными, красными глазами. Он остановился в дверях залы, заложив руки сзади под пиджаком.
Дня через два у больной появились боли в правой стороне зева,
и температура
снова поднялась.
Я согласился, что это очень нехорошо. Осмотрел мальчика, назначил лечение, ухожу. Мать провожает меня, благодарит
и… ничего! Пожала руку, «очень вам благодарна», — только
и всего. Дня через три является
снова звать меня.
— Служба крайне тяжелая! — повторил он
и снова замолчал. — В газетах пишут: «д-р Петров был пьян». Верно, я был пьян,
и это очень нехорошо. Все вправе возмущаться. Но сами-то они, — ведь девяносто девять из них на сто весьма не прочь выпить, не раз бывают пьяны
и в вину этого себе не ставят. Они только не могут понять, что другому человеку ни одна минута его жизни не отдана в его полное распоряжение… А это, брат, ох, как тяжело, — не дай бог никому!..
Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный, //
И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав
и роскоши дитя. // Проснется зá полдень,
и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна
и пестра, //
И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен
и здоров?
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас //
И, вдохновенья
снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки
и любви.
А только ль там очарований? // А разыскательный лорнет? // А закулисные свиданья? // A prima donna? а балет? // А ложа, где, красой блистая, // Негоциантка молодая, // Самолюбива
и томна, // Толпой рабов окружена? // Она
и внемлет
и не внемлет //
И каватине,
и мольбам, //
И шутке с лестью пополам… // А муж — в углу за нею дремлет, // Впросонках фора закричит, // Зевнет
и —
снова захрапит.
Мечтам
и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата //
И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы
снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
«Не влюблена ль она?» — «В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда!
и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».