Неточные совпадения
Религиозное переживание удостоверяет
человека в реальности иного, божественного мира не тем, что доказывает его существование или разными доводами убеждает в необходимости последнего, но тем, что приводит его в живую, непосредственную связь с
религиозной действительностью, ему ее показывает.
На подлинно
религиозный путь вступил лишь тот
человек, кто реально на своей жизненной дороге встретился с божеством, кого настигло оно, на кого излилось превозмогающей своей силой [«Дважды рожденные» у Джемса.
Но, чувствуя Бога,
человек тем самым ощущает себя в «мире», другими словами, для него открывается основная
религиозная антитеза, неизменно сопровождающая
религиозную жизнь, — противоположность Бога и мира.
В душе человеческой появляется сознание неабсолютности и внебожественности, а следовательно, относительности и греховности своего бытия, но одновременно зарождается и стремление освободиться от «мира», преодолеть его в Боге; другими словами, вместе с
религиозным самосознанием в
человеке родится и чувство зла, вины, греха, отторженности от Бога, а равно и потребность спасения и искупления.
Итак, в
религиозном переживании дано — и в этом есть самое его существо — непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного
человека;
человек в себе и чрез себя обретает новый мир, пред которым трепещет от страха, радости, любви, стыда, покаяния.
Итак, на предварительный и общий вопрос «как возможна религия?» отвечаем: религия есть непосредственное опознание Божества и живой связи с Ним, она возможна благодаря
религиозной одаренности
человека, существованию
религиозного органа, воспринимающего Божество и Его воздействие.
Мы можем определить поэтому
религиозную функцию как отношение
человека к богу.
К нему нет пути методического восхождения (ибо путь
религиозного подвига не имеет в виду познания, не руководится познавательным интересом), оно вне собственной досягаемости для
человека, к нему можно стремиться и рваться, но нельзя планомерно, методически приходить.
Эту основную полярность
религиозного сознания, напряженную противоположность трансцендентного и имманентного, можно выражать в разных терминах: «Бог и мир», «Бог и природа», «Бог и
человек», «Бог и я» и под<обное>.
В способности к молитве
человек имеет как бы специальный орган
религиозного восприятия.
Вера в Бога рождается из присущего
человеку чувства Бога, знания Бога, и, подобно тому как электрическую машину нельзя зарядить одной лекцией об электричестве, но необходим хотя бы самый слабый заряд, так и вера рождается не от формул катехизиса, но от встречи с Богом в
религиозном опыте, на жизненном пути.
Итак, вера имеет две стороны: субъективное устремление, искание Бога,
религиозная жажда, вопрос
человека, и объективное откровение, ощущение Божественного мира, ответ Бога.
«
Человек не должен ничего делать из религии, it должен все делать и осуществлять с религией; непрерывно, подобно священной и музыке,
религиозные чувства должны сопровождать его деятельную жизнь, и нигде и никогда он не должен терять их».
С одной стороны, он разделял свойственный эпохе испуг пред Кантом, закупорившим
человека в мире явлений и провозгласившим на новых началах
религиозный агностицизм или скептицизм.
Веления совести, которые
человек считает для себя законом, получают и
религиозную санкцию, и это тем острее, чем глубже
религиозное сознание: они облекаются в форму
религиозных заповедей, нарушение которых ощущается как грех (а это есть уже религиозно-нравственная категория).
«Делание заповедей» становится путем к Богу, а вместе и возможностью
религиозного преткновения для
человека, ибо, по слову ап. Павла, от закона или заповеди рождается грех, а вне закона греха не существует [«Неужели от закона грех?
Но нравственность, предполагающая греховное раздвоение, борьбу добра и зла в
человеке, не может иметь безусловного
религиозного значения, она есть Ветхий Завет, период подзаконности, который преодолевается (хотя и не отменяется) Новым Заветом, царством благодати [В русской литературе «сравнительный анализ» Ветхого и Нового заветов впервые был произведен митрополитом Иларионом (XI в.) в «Слове о Законе и Благодати».
Больше того, религия, которую хотят целиком свести к морали, в целостности своей находится выше морали и потому свободна от нее: мораль существует для
человека в известных пределах, как закон, но
человек должен быть способен подниматься и над моралью [Одним из наиболее ярких примеров преодоления морали является война, поэтому так трудно морально принять и оправдать войну, и остается только
религиозное ее оправдание.
В наш век трудно уверить
людей, что вера есть чуждый своеволия, субъективизма и каприза путь искания
религиозной истины, причем добытое на этом пути имеет за собой всю принудительность объективной истины, требующей самоотверженного себе служения.
Религия, religio, есть связь не только
человека с Божеством, но и
человека с человечеством, или последнее и предельное его утверждение в своей человечности, притом связь эта крепче, онтологичнее, нежели всякая иная: поэтому «
религиозный индивидуализм» есть горячий лед, круглый квадрат.
Зачинатель новой религии полагает свой личный
религиозный опыт в ее основу, затем этот последний обрастает созвучным соборным опытом ее последователей, каждый религиозно живой
человек приносит камешек за камешком для этого здания, коллективность перерождается в кафоличность, переплавляется в церковность, возникает религия, «вера».
Религиозный опыт каждого отдельного
человека не дает ощутить всю полноту религии, однако обычно бывает достаточно живого касания к
религиозной реальности, которое дается верою, в одном только месте, и тогда принимается, как постулат, как надежда, как путь, и все остальное содержание религии, все ее обетования.
Миф возникает из
религиозного переживания, почему и мифотворчество предполагает не отвлеченное напряжение мысли, но некоторый выход из себя в область бытия божественного, некое богодейство, — другими словами, миф имеет теургическое происхождение и теургическое значение [По определению В. С. Соловьева, задача «свободной теургии» — «осуществление
человеком божественных сил в самом реальном бытии природы» (Соловьев В. С. Соч.
Иконоборческие вкусы нашего века, связанные с его абстрактностью и рационализмом, совершенно затемнили для современного
человека, привыкшего с горделивым и слепым пренебрежением произносить слово обряд,
религиозное и религиозно-гносеологическое значение культа.
Кафолическая природа догмата, в частности, обнаруживается и в том, что лишь в слове и через слово
религиозное переживание может быть первично сообщено другим
людям, благодаря чему и возможна проповедь религии, «служение слова».
То, что
человек ведает как
религиозный догмат, он хочет познать и как философскую, теоретическую истину, подобно тому как скульптор ищет того же самого в мраморном изваянии.
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем сознании непосредственным и в этом смысле чудесным путем, изживаются затем
человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов, так определяет взаимоотношение между общей философией и
религиозной философией: «
Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов
религиозного сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки
религиозного сознания из отношения, заложенного в
религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет путем научной индукции.
Когда заканчивается чисто научная задача систематического собирания материала по истории религии, которое, конечно, безмерно расширяет ограниченный опыт каждого отдельного
человека, тогда неизбежно ставится задача и
религиозного дешифрирования, и религиозно-философского истолкования собранных фактов.
Объект религии, Бог, есть нечто, с одной стороны, совершенно трансцендентное, иноприродное, внешнее миру и
человеку, но, с другой, он открывается
религиозному сознанию, его касается, внутрь его входит, становится его имманентным содержанием.
Бог в трансцендентности своей бесконечно удален от
человека, уходит от него в запредельную тайну, оставляя в
религиозном сознании одно НЕ, одно СВЕРХ, одну пустоту.
Однако оккультизм в этом смысле религиозно ложен лишь в силу своего
религиозного коэффициента, а не по непосредственной своей задаче, ибо возможен правый оккультизм, насколько такое выражение применимо к тому преизобильному восприятию софийности природы, которое свойственно, напр., святым, и вообще
людям духоносным и может быть свойственно природе
человека.
Разумеется, для человечества, насколько оно живет в плоскости ума, а следовательно, до известной степени обречено на науку и философию, должна иметь силу этика ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно перед
человеком ставится еще высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и именно этот путь указуют
люди христианского,
религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении разума», поставленный кн.
Иначе сказать, это не духовная победа над сексуальностью, какую знают аскеты,
люди религиозного подвига, но душевное ее утончение.
Высшее свое выражение духовная двуполость
человека получает в
религиозном самосознании, в обращенности души к Богу, которая обычно определяется у
религиозных и мистических писателей как «духовный брак».
В
религиозном процессе, который и составляет существо мировой истории, дело идет о спасении от мира, о взыскании Бога
человеком («из глубины воззвах к Тебе, Господи») [Пс. 129:1.], а вместе и о спасении мира.
Можно не знать Христа, будучи чуждым христианству (каковы и теперь нехристианские религии, в известной мере принадлежащие к еще дохристианской эпохе), но зная о Нем и в то же время отрицаясь Церкви, как единственного пути жизни в Нем,
человек делается жертвой
религиозного обмана и самообмана.
Быть может, более соответствует его высокому
религиозному духу такая мысль: воскресение мертвых есть акт богочеловеческий, требующий соединения божественной благодати и человеческого действия, и, признавая вполне божественную сторону воскрешения,
человек должен проявить в нем участие своим встречным усилием, собственным стремлением к воскрешению.
Отменяет ли эта новая, неизведанная еще «теургия» божественную теургию, как изжитую уже и обветшалую форму
религиозной жизни, ставя на ее место творческую энергию
человека, или же рассматривает себя как вновь созревающий плод на ее вековечном древе?
Однако язычество здесь, как и в других отношениях, обладало
религиозным ясновидением, способностью различать естественные иконы Божества в природе и
человеке.
В нем действительно не дается еще ответа на
религиозную проблему общественности, в которой речь идет столько же о равенстве, сколько и об иерархическом различии человечества, или, иначе выражая ту же мысль, не только о духовном, но и о душевном
человеке, в состав которого входит и его мистическая органичность.