Неточные совпадения
— С веры начинается всякое
понимание, обладание верой
есть высшая добродетель души (лат.).
Для рассудка («чистого разума») такое удостоверение, может
быть, и является «мистическим» и установляется «верою», но это показывает только всю условность и недостаточность отвлеченно-рассудочного
понимания познания, ибо корень познания жизненно-прагматический, и понятие эмпирии должно уже наперед включать в себя признак действенности, ощупывающей вещи и отличающей идеальности от реальностей (кантовские «талеры» в воображении или в кошельке) [Имеется в виду рассуждение И. Канта в «Критике чистого разума» (Кант И. Соч · · В 6 т. М., 1964.
Однако сколько бы ни
были они далеки в теоретической философии, в
понимании природы веры они сближаются.
Это признание для теоретического разума может
быть названо гипотезой, а по отношению к
пониманию объекта, данного нам путем морального закона (высшего блага), значит по отношению к потребности в практическом направлении, верой и притом верой чистого разума, ибо только чистый разум (как в его теоретическом, так и в практическом применении)
есть тот источник, откуда оно возникает» (Кант. Критика практического разума, пер.
Прежде всего следует отстранить распространенное
понимание мифа, согласно которому он
есть произведение фантазии и вымысла.
Сторонникам подобного
понимания мифа не приходит даже на мысль такой простой, а вместе с тем и основной вопрос: чем же
был миф для самих мифотворцев, в сознании которых он зарождался, что они сами думали о рождающемся в них мифе?
Вообще «философия» в отвлеченном, а потому и притязающем на абсолютность
понимания — рационалистический имманешизм в отрыве от цельности религиозного духа,
есть специфически германское порождение, корни свои имеющее в протестантизме.
Из нашего
понимания религиозной философии, как вольного художества на религиозные мотивы, следует, что не может и не должно
быть одного канонически обязательного типа религиозной философии или «богословия»: догматы неизменны, но их философская апперцепция [Апперцепция — здесь: восприятие.] изменяется вместе с развитием философии.
Мы считаем такое
понимание весьма односторонним, за него
была покарана еще философия Гегеля, притязавшая философски дедуцировать все эмпирическое бытие и обанкротившаяся на этом притязании (от него
был свободен, до известной степени, даже философский отец имманентизма Кант, утверждавший непознаваемую Ding an sich [Вещь в себе (нем.) — термин философии И. Канта.], которая
есть не что иное, как объект мышления, ему неадекватный).
Вопрос поставлен
был так: представляет ли свет, осиявший Христа на Фаворе и виденный апостолами, прямое действие Божие, Его «энергию» (ενέργεια), несозданную и вечную, или же он
есть только чувственное знамение в доступной для грубого
понимания учеников форме?
Общее содержание отрицательного богословия, развиваемого преимущественно в первой и отчасти во второй книге «De divisione naturae», основного трактата Эриугены, последний определяет так: в нем выясняется, что «Бога Ничто из всего, что существует и чего не существует, не выражает в Его сущности, что и сам Он совершенно не знает, что Он
есть, ибо Он никоим образом не может
быть определяем по величине или свойству, ибо ничто не подходит к Нему и сам Он ничем не постигается, и что сам Он в том, что существует и не существует, собственно говоря, не выражается в самом себе, — род незнания, превосходящий всякое знание и
понимание»***.
29, col. 598.]. «В Боге нет неведения, ибо Его неведение, напротив,
есть неизреченное
понимание…
Потому что все заключено в мысли, а мысль Святого, да
будет благословен, скрыта, тайна и слишком возвышенна, чтобы могло его достигнуть и коснуться
понимание человека.
Горе тому, кто осмелится приписать Божеству какое-либо качество; ибо качественность
есть свойство конечности и потому должна вести к уконечению Бесконечного [Исходя из такого
понимания, и «сефиры» (числом 10), или божественные лучи, которые являются личными носителями качеств бескачественного в себе эн-софа и посредниками всех отношений Божества к миру, по мнению проф.
Итак, Эн-соф, которому принадлежит абсолютное совершенство, абсолютное единство, неизменность, неограниченность, остается в то же время недоступно нашему разуму и
пониманию в своем существе; поэтому для него не может
быть дано никакого определения, о нем не может
быть поставлено никакого вопроса, для него нет никакого образа или уподобления.
История мысли подчеркнула, однако, скорее второе
понимание — в духе эманативного монизма (так преломилось это учение, напр., у Я. Беме;
быть может, в нем же следует искать прототип учения Спинозы об единой субстанции, существующей во многих модусах и атрибутах).
При таком
понимании бог не
есть еще то последнее, далее чего нельзя уже проникнуть, напротив, можно, а потому и должно прорваться за бога, совлечься не только мира, но и бога, «Gottes ledig werden» [Освободиться от Бога (нем.).] (Эккегарт).
Знакомому с творениями Беме и своеобразием его изложения
будет понятно, если мы скажем, что на этот, в сущности, основной и принципиальный вопрос не может
быть дано бесспорного ответа, и создается возможность различного
понимания даже самых основ этого учения, впрочем, еще ожидающего внимательного и всестороннего исследования и систематизации [Литература о Беме, как известно, небогата.
Переход от Абсолютного к относительному недоступен
пониманию, ибо оно упирается в антиномию, которая хотя и может
быть осознана, но оттого не становится понятной для непрерывного мышления.
В вечной же основе тварности самого различия между свободой и необходимостью, имеющего полную реальность для твари, вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное тому, что мы имеем у Канта: у него свобода существует только для ноумена и ее в мире опыта нет, а всецело царит необходимость; по нашему же
пониманию, свобода существует только там, где
есть необходимость, т. е. в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности, как нельзя ей приписать и необходимости.].
Символика пророческих «мифов» делает их
понимание затруднительным, а до времени «распечатания» пророческих книг даже и невозможным без особого озарения духовного, но принципиально надо признавать за ними не условное, а безусловное значение, они не
суть probabilia [Вероятности (лат.).], а голос вечности, раздающийся во времени.
Его νους, идеальный организм идей-форм, в идеальной материи имеющий для себя «подставку»,
есть, по нашему
пониманию, не что иное, как София, или же в известном смысле то же самое, что и платоновский мир идей.
Если воплощение души
есть зло или некое метафизическое faux pas [Промах, оплошность (фр.).], случайность, то в результате его даже в благоприятном случае, хотя и не получается для души ничего дурного, но и ничего положительного [Впрочем, в этом отношении суждения Плотина не всегда согласуются между собой: несмотря на то, что жизнь воплощенной души
есть зло, она проходит в ней род практических упражнений в добродетели, учится, и это
понимание земной жизни роднит Плотина с… теософией.
Соответственно же такому
пониманию творения и концом его может
быть только — οίποκατάστασις [См. прим. 74 к «Отделу первому».], восстановление мира в первоначальное состояние, какое он имел ранее, до καταβολή.
При таком
понимании пола самым центральным проявлением греха является зачатие, от которого человек рождается, а первоначальная сущность первородного греха
есть половая похоть, — змий возбудил в
Еве блудное разжение.
У одних (преимущественно у современных представителей «религиозно-исторической» школы в протестантизме) это сближение делается чересчур внешне и тенденциозно, а другими столь же тенденциозно затушевывается; религиозно осмысленное сравнительное изучение культов
есть одна из задач, настоятельно вытекающих из правильного
понимания природы религиозного процесса в язычестве.» [«Знаете, что когда вы
были язычниками — έθνη, то ходили к безгласным идолам так, как бы вели вас — ως αν ήγεσθε άπαγόμενοι» (1 Кор.
Соответственно такому
пониманию язычества, роль иудейства определяется Шеллингом преимущественно отрицательными чертами, как не-язычество, «gehemmtes Heidenthum» [Застенчивое («стеснительное») язычество (нем.).]. «Иудейство никогда не
было собственно чем-нибудь позитивным, оно может
быть определено или как подавленное язычество, или же как скрытое христианство, и именно это промежуточное положение (diese Mitte)
было для него гибельным.
Но Мария, хотя и «сердце Церкви», еще не
есть сама Церковь, которая в самобытном своем существе таинственно и прикровенно изображается в Песни Песней [Мистическое
понимание Песни Песней, по которому в ней изображается жизнь Церкви, стало обычным у христианских писателей.
Наше
понимание объективного времени
будет существенно различаться в зависимости, напр., от того, принимаем ли мы учение о перевоплощении душ, т. е. о неоднократном повторении жизни одних и тех же существ, или нет; далее, видим ли мы мистический центр мировой истории в событии боговошющения или в чем-либо другом.
Поэтому материалистическое
понимание его мысли, такая ее reductio ad absurdum,
было бы с гневом и негодованием отвергнуто нашим мыслителем, который, предвидя ее возможность, ее заранее боялся.
Но он думает при этом о воскрешении именно этой плоти и на этой земле, иначе трудно понять его мысль (хотя он и высказывает негодование, встретив подобное ее
понимание в письме Вл. Соловьева [Имеется в виду недатированное письмо В. С. Соловьева к Η. Φ. Федорову, в котором он писал, что «простое физическое воскресение умерших само по себе не может
быть целью…
Связь культуры с культом
есть вообще грандиозного значения факт в истории человечества, требующий к себе надлежащего внимания и
понимания.
Народные же массы все более проникаются чисто утилитарным
пониманием власти, а утилитаризм в качестве основного и решающего критерия в политике
есть нечто иное, как революция en permanence, либо скрытая и тлеющая под пеплом, либо уже вспыхнувшая.