Неточные совпадения
Но Бог — один, и Его безмерное к нам снисхождение одинаково, и пусть
между моей темной, греховной душой и святою душою пророка лежит великая бездна, но ведь еще неизмеримее
та бездна, которая лежит
между Богом и всякою тварью, — и,
как тварь, ведь и я, и пророки — одно, и Он говорит твари…
Между тем вера по-своему столь же объективна,
как и познание.
Между тем, строго говоря,
между религиозной верой и «мистическим эмпиризмом» столь же мало общего,
как и вообще
между верой и познанием, в составе коего интуиция есть, действительно, совершенно неустранимый элемент.
В этом своеобразная парадоксия религиозного восприятия: будучи из всех жизненных актов наиболее индивидуальным, лично выстраданным, лично обусловленным, оно в
то же время оказывается и наиболее универсальным — явный знак
того, что
между индивидуальным и универсальным нет противоположности; истинно индивидуальное и есть истинно универсальное, или же наоборот, истинно универсальное существует и познается лишь
как индивидуальное.
Между живым религиозным мифом-догматом и его догматом-формулой имеется поэтому заведомое несоответствие, подобное
тому,
какое существует
между каталогом художественного хранилища и произведениями, в нем перечисленными, или программой концерта и самим музыкальным исполнением.
Между тем нельзя понять и принять Платона иначе,
как смотря прямо в лицо этому факту.
Основная мысль Гегеля о различии
между религией и философией состоит,
как мы уже знаем, в
том, что «религия есть истинное содержание, но только в форме представления» (94) [Ср. там же.
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем сознании непосредственным и в этом смысле чудесным путем, изживаются затем человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов, так определяет взаимоотношение
между общей философией и религиозной философией: «Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики
тем, что она извлекает выводы из постулатов религиозного сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки религиозного сознания из отношения, заложенного в религиозной психологии, тогда
как теоретическая метафизика идет путем научной индукции.
Поэтому-то философия не исходит из догматов веры, но приходит к ним
как подразумеваемым и необходимым основам философствования [Ср. определение взаимоотношения
между верой и «наукой» (под которой он разумеет, в первую очередь, философию) у Шеллинга: «Вера не должна быть представляема
как необоснованное знание; наоборот, следует сказать, что она есть самая обоснованная, ибо она одна имеет
то, в чем побеждено всякое сомнение, нечто столь абсолютно позитивное, что отрезывается всякий дальнейший переход к другому.
И так
как всякая субъектность, всякое кто conpai ается с объектностью, или что, и разделение бытия на субъект и объект, кто и что, прорезает его до самой глубины,
то, очевидно, при постижении трансцендентности Божества следует отрицать не только всякое что или кто, но и самое отношение, связь
между ними, вытекающую из раздвоения на кто и что.
Единое, вселикое, безусловное НЕ, — абсолютное НЕ, — таково содержание отрицательного (апофатического) богословия Дионисия Ареопагита. И несмотря на явную близость с неоплатонизмом, он идет дальше и судит радикальней Плотина. Ибо,
как мы уже знаем, Плотин, идя апофатическим путем, все еще оставляет понятие единого
как определение абсолютного,
между тем у Дионисия, в апофатическом аспекте, оно не есть ни единое, ни единство, но есть полное и окончательное НЕ-кто и НЕ-что.
Основной вывод, который сам собой отсюда напрашивается, будет
тот, что в природе «Бог соделал самого себя» [Ib., 17.], или что «мы не должны мыслить тварь и Бога
как два различных
между собой (начала), но
как одно и
то же.
Он сознавал в себе прежде всего духовидца, носителя «откровений» [В «Авроре» Беме упоминает
между прочим, что «так
как я не был в состоянии тотчас же охватить глубокие рождения Божий в их существе и постигнуть их в моем разуме,
то прошло добрых 12 лет, пока было дано мне истинное разумение» (Я. Беме.
Нечто есть, меон существует, и
между ничто и нечто лежит несравненно большая пропасть, нежели
между нечто и что, подобно
тому как большая пропасть отделяет бесплодие от беременности, нежели беременность от рождения.
Какое сходство
между тем, что из ничего, и
между Творцом, Из ничего приводящим это в бытие?
Действительно, если устранить из мысли и чувства ничто
как основу твари,
то различие
между Абсолютным и миром, Творцом и творением, улетучивается, мир сам по себе представляется абсолютным или, что
то же, абсолютность приписывается бытию, которое в действительности соотносительно небытию, а потому и вообще относительно.
Отношение
между единым и многим, вселенной и ее феноменами определяется так, что последние «суть
как бы различные способы проявления одной и
той же субстанции, колеблющееся, подвижное, преходящее явление недвижной, пребывающей и вечной сущности, в которой есть все формы, образы и члены, но в неразличенном и
как бы завитом состоянии,
как в семени рука не отличается еще от кисти, хвост — от головы, жилы — от костей.
В вечной же основе тварности самого различия
между свободой и необходимостью, имеющего полную реальность для твари, вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное
тому, что мы имеем у Канта: у него свобода существует только для ноумена и ее в мире опыта нет, а всецело царит необходимость; по нашему же пониманию, свобода существует только там, где есть необходимость, т. е. в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности,
как нельзя ей приписать и необходимости.].
Реальное отношение
между идеями и первообразами,
между родами, видами и индивидами выражается в
том, что в идее и общее, и индивидуальное существует
как единое, соединяется и родовая личность индивида, и коллективная индивидуальность рода.
Однако преимущество Платона перед Плотином при этом состоит в
том, что у первого в «Тимее» вводится акт творения,
как момент, установляющий связь
между двумя мирами, их соединяющий, а вместе и разделяющий.
Совершенно ясно, что Платон говорит здесь не о чем ином,
как о божественной Софии и о софийной насыщенности тварного мира, и Эрос есть лишь мифологическая транскрипция
того отношения, которое существует
между «землею», материей, и предустановленной ее формой.
Отсюда следует,
между прочим, что самая эта антитеза духа и тела, столь излюбленная у метафизиков и моралистов, выражает собой не изначальную сущность тела, но лишь известную его модальность, определенное состояние телесности (или, что в данном случае есть одно и
то же, духовности), но не ее существо; отсюда понятна и неизбежная ограниченность и связанная с нею ложность одинаково
как спиритуализма, так и материализма, в которых допускается одна и
та же ошибка: модальность, состояние, смешивается с самым существом телесности и сопряженной с ней духовности.
— Я бы могла дать больше, чем большинство женщин, а
между тем самые ничтожные женщины любимы, тогда
как меня никто не любит» (Мечников И. И. Этюды оптимизма. М., 1987.
Образ Божий дан человеку, он вложен в него
как неустранимая основа его бытия, подобие же есть
то, что осуществляется человеком на основе этого образа,
как задача его жизни [Различие
между образом и подобием Божьим было сделано уже Оригеном: «Моисей, когда рассказывает о первом сотворении человека, говорит: и рече Бог: сотворим человека по образу нашему и по подобию.
Поэтому Адам не ощущает содеянное
как общую вину обоих и уж
тем более не видит здесь личной вины мужа, «главы жены», а
между тем Господь спрашивает сначала именно Адама, но не Еву, конечно, не по неведению о происшедшем.
Это сделалось неизбежным и даже вполне правомерным,
как только по
тем или иным причинам была нарушена искренность отношений
между культом и искусством и в них проник расчетливый утилитаризм, одинаково чуждый природе
как религии, так и искусства.
Между искусством и Красотой обозначается
как будто даже антагонизм: искусство не существует вне граней, помимо их не происходит художественного оформления — in der Beschränkung zeigt sich der Meister [В ограничении проявляется мастер (нем.).], — а
между тем Красота есть вселенская сила, которой принадлежит безмерность.
В
том же направлении влияло и происшедшее разделение церквей и откол протестантского сектантства, что лишило христианство,
как историческую и политическую силу, единства и сплоченности и разделило его на различные и
между собою соперничающие части.
Положительная же ориентация христианства в вопросах общественности исчерпывается началами этики,
между тем одна только этика отнюдь не выражает собой религиозного понимания вопроса (
как геометрия, имеющая дело только с формою, не удовлетворяет потребности в целостном познании тела).
Неточные совпадения
Чужие и свои победы, // Надежды, шалости, мечты. // Текут невинные беседы // С прикрасой легкой клеветы. // Потом, в отплату лепетанья, // Ее сердечного признанья // Умильно требуют оне. // Но Таня, точно
как во сне, // Их речи слышит без участья, // Не понимает ничего, // И тайну сердца своего, // Заветный клад и слез и счастья, // Хранит безмолвно
между тем // И им не делится ни с кем.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились
между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и
то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно,
как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Какие-то бродяги пропустили
между ними слухи, что наступает такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля
того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием,
как будто за это получал бог знает
какое жалованье; другой отхватывал наскоро,
как пономарь; промеж них звенел,
как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел,
как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
Цветы и ленты на шляпе, вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит вся площадь, а носильщики
между тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по всей площади кучи наваленных в пирамиду,
как ядра, мешков, и громадно выглядывает весь хлебный арсенал, пока не перегрузится весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.