Неточные совпадения
В религии человеческому духу становится доступно
то, чего он не постигает ни в науке, ни в этике, ни в эстетике (хотя каждая из них в отдельности
и может указывать путь к религии,
да и действительно это по-своему делает).
Отчасти это объясняется
и тем, что среди людей, живущих религиозно, мало найдется вкуса
и интереса к такому анализу; у людей же нерелигиозных нет для него достаточного понимания
да и тоже мало интереса.], т. е. непрестанное устремление к трансцендентному Божеству имманентным сознанием.
Господь молился, часто
и подолгу,
то радостно-торжественно («славлю Тебя, Отче неба
и земли [Неточная цитата из Евангелия от Матфея, 11:25 (
то же — Лк. 10:21).]),
то напряженно-мучительно (Гефсиманская молитва [Или «моление о чаше»: «
Да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:26; Мк. 14:36; Лк. 22:42).]),
и молитве Господней [«Отче наш…» Мф. 6:9-13.] научил Своих учеников (как
и Иоанн научил своих).
Т. 2. С. 207–380).] или кантианцы (как бы ни была скудна их догматика), но
и как будто антидогматические «мистики»: об этом свидетельствуют их писания, в которых обычно мы находим более или менее выявленную мистическую систему, т. е. совокупность «догматов»,
да и возможно ли передать словом
то, что совершенно чуждо мысли?
Тому НЕ, к которому ведет его отрицательное богословие
и мистика, сопутствует
ДА религии, Слово, изрекаемое Божеством
и громом своим исполняющее вселенную.
Безусловное НЕ отрицательного богословия не дает никакого логического перехода к какому бы
то ни было
ДА положительного учения о Боге
и мире: архангел с огненным мечом антиномии преграждает путь человеческому ведению, повелевая преклониться пред непостижимостью в подвиге веры.
Поэтому, в зависимости от
того или другого значения отрицания,
и соединение не
и да, ничто
и нечто, в обоих случаях получает совершенно различный онтологический смысл — именно или антиномический, как некая coincidentia oppositorum, или диалектический, как внутренняя связанность сополагающихся
и взаимно обусловливающихся диалектических моментов.
Антиномия тварности есть лишь дальнейшее раскрытие изначальной антиномии Абсолютного
и относительного, выражающейся в безусловном НЕ отрицательного богословия, противоположном всякому
ДА, однако вместе с
тем и сопряженном с ним.
Если мир. возникает только в процессе удаления из абсолютного, его убыли,
и лишь в этой убыли
и состоит его собственная природа,
то, очевидно, миротворящее начало есть прогрессивно возрастающий минус абсолютного, или погружение его во зло: отсюда получается неизбежный антикосмизм,
и самого Плотина лишь эллинский дух
да непоследовательность спасали от сатанинского вывода, формулированного Мефистофелем...
Для
того чтобы открылась какая-либо сила, нужно противодействие как основа для ее раскрытия, «in Ja und Nein bestehen alle Dinge, es sei Göttlich, Teuflisch, Irdisch, oder was genannt werden mag» [В
Да и Нет находятся все вещи,
то есть божественные, дьявольские, земные, или какие еще можно назвать (нем.).] [Ciaassen, 11,43.].
Попытка во что бы
то ни стало осилить рационально недомыслимую тайну Божества в мире, сделать ее понятной неизбежно ведет либо к противоречиям, либо же к явному упрощению
и снятию проблемы (как в монизме); вот почему непротиворечивой рациональной метафизики, имеющей дело с предельными проблемами мирового бытия, никогда не бывало
да и быть не может.
Образ Троицы присутствует в духе человека (блаж. Августин), —
да и как же иначе возможно было бы обетование Спасителя о
том, что Св.
Она есть единое-многое — все, одно
да без нет, утверждение без отрицания, свет без
тьмы, есть
то, чего нет в бытии, значит,
и есть,
и не есть, одной стороной бытию причастна, а другой ему трансцендентна, от него ускользает.
То же самое можно было бы сказать
и по поводу пространственности, которая аналогична времени в
том отношении, что
и в ней сопряженно соединены моменты слитности
и раздельности,
да и нет, единства
и множественности.
Как в этой
тьме «кромешной»
и бессветной воссиял свет, как в абсолютное ничто всеменено бытие, это есть непостижимое дело всемудрости
и всемогущества Божия, творческого «
да будет».
Подобно
тому как на высоте испытывается мучительное
и головокружительное стремление вниз, так
и все живое испытывает соблазн метафизического самоубийства, стремление уйти из «распаленного круга бытия»,
и, однако, оно ни в ком
и никогда не может дойти до конца, т. е. до полного осуществления, ибо творческое «
да будет», почиющее на каждой твари, неистребимо всеми силами мира.
Античность в христианскую эру вообще может быть внутренно понята не вопреки христианству, но лишь через него
и из него, между
тем как представители Возрождения искали с ее помощью освободиться от христианства,
да и от всякой религии.
Ветхозаветная религия учила о
том, что существует единый, трансцендентный
и ипостасный Бог,
и требовала исключительного Ему служения («Аз есмь Господь Бог твой,
да не будут тебе боги иные, кроме Меня» [Исх. 20:2–3.]), но прямо она не говорила об Его триипостасности, хотя, разумеется, это учение
и было скрыто в ней, как в зерне растение.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира
и человека, до крестной муки
и смерти [«На землю сшел еси,
да спасеши Адама,
и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).],
и все отдельные моменты земной жизни Спасителя представляют как бы единый
и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в
том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные
и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы
и Субботы,
и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми
и небольшими изменениями.
Да и не нужно этих нагромождений, не нужно
того эстетического насилия, каким неизбежно является этот оглушающий «синтез».
В этот прогресс оно не верит,
да и мало
того, такого прогресса оно не хочет.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —