Неточные совпадения
В религии
человек ощущает, что его
видят и знают, прежде чем он сам себя узнал, но вместе с тем он сознает себя удаленным, отторгнутым от этого благого источника жизни, с которым стремится восстановить связь, установить религию.
Впоследствии он еще раз высказал эту же мысль: «
В том, что обычно зовут диалектикой исторического процесса, я
вижу подобный спору Иова диалог между
Человеком и Тем, Кто вместе с образом Своим и подобием даровал ему и Свое отчее Имя A3 ЕСМЬ, дабы земной носитель этого Имени, блудный сын, мог
в годину возврата сказать Отцу: Воистину ТЫ ЕСИ, и только потому есмь аз» (там же.
В вере Бог нисходит к
человеку, установляется лестница между небом и землей [Имеется
в виду «лестница Иакова», которую Иаков
увидел во сне: «…лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божий восходят и нисходят по ней.
В совести своей, необманной и нелицеприятной, столь загадочно свободной от естественного человеческого себялюбия,
человек ощущает, что Некто совесть, соведает вместе с ним его дела, творит суд свой, всегда его
видит.
Бог абсолютно возвышается над
человеком, «во свете живет неприступном, которого никто не
видел из
людей и
видеть не может» [Неточная цитата из Первого послания к Тимофею св. апостола Павла (6:16).], и
в то же время бесконечно уничижается, снисходит к миру, являет себя миру, вселяется
в человека («приидем и обитель у него сотворим» [Ин. 14:23.]).
В самом деле, если бы мы
увидели человека, который едва только может
видеть искру света или свет самой короткой свечи, и если бы этому
человеку мы захотели дать понятие о ясности и блеске солнца, то, без сомнения, мы должны были бы сказать ему, что блеск солнца несказанно и несравненно лучше и прекраснее всякого света, видимого им.
Врач Эриксимах говорит об Эросе: «На основании медицины, нашего искусства, думается мне, можно
видеть, что Эрос имеет власть не только над душами
людей, силою красоты, но силою многого другого и над прочим, как над телами всех животных, так и над произрастающим из земли, словом сказать, над всем существующим (εν πασι τοις ού'σι), что бог этот велик и дивен и имеет влияние над всем (επί παν τείνει)
в делах, как божеских, так и человеческих» (186 а) [Ср.
Хатха йога, изд. «Новый
человек» и др. издания той же серии…]: при здоровье мы не чувствуем свои глаза, когда они
видят, или уши, когда они слышат, или мускулы, когда они движутся, послушные воле, и, напротив, все наши органы дают себя знать
в отдельности
в случае расстройства.
Очевидно, что для тех, кто порчу природы считает почти субстанциальной и
в самом рождении
человека видит узел греха, боговоплощение невозможно на основе тварного восхождения, восполняемого благодатной силой.
Интуиция о трансцендентности духа по отношению ко всем своим определениям или продуктам лежит и
в основе философии творчества у Н. А. Бердяева (цит. соч.). но и он
видит недостаточно различие между образом и Первообразом, между беспредельным творчеством
человека на основе софийности и абсолютным божественным творческим актом.
Поэтому
в человеке действительно резюмируется весь животный мир, и
в этом филогенезисе пока
видят и различают лишь ничтожную часть.
Меньше всего можно
в установлении заповеди
видеть произвол; напротив, ею подтверждается признание тварной свободы
человека, которая соотносительна необходимости и благодаря наличности заповеди, «категорического императива», находит для себя проявление.
«Посвящение»
в мистерии, по немногим дошедшим до нас сведениям, сопровождалось такими переживаниями, которые новой гранью отделяли
человека от его прошлого [Вот известное описание переживаний при посвящении
в таинства Изиды у Апулея (Metam. X, 23): «Я дошел до грани смерти, я вступил на порог Прозерпины, и, когда я прошел через все элементы, я снова возвратился назад;
в полночь я
видел солнце, сияющее ясно белым светом; я предстоял пред высшими и низшими богами лицом к лицу и молил их
в самой большой близости» (accessi confinium mortis et calcato Proserpinae limine per omnia vectus elemanta remeavi, nocte media vidi solem candido coruscantem lumine; deos inferos et deos superos accessi coram et adoravi de proximo).
Если грехопадение сопровождалось глубоким извращением
в жизни пола, являлось прежде всего болезнью первозданного брака, то
в искуплении следует
видеть оздоровление природы брака, благодаря которому онтологически он становится уже «во Христа и во Церковь», соответствует его внутренней естественной норме, вытекающей из полноты образа Божия
в человеке.
Однако ничто относительное не держится на себе самом, но ищет оправдания
в абсолютном; также и звериное начало власти чрез
человека ищет обожествиться,
увидеть себя
в теократическом свете.
Суд никого не уничтожает, обрекая на обращение
в изначальное ничто, ибо образ Божий неистребим и бессмертен, но он показывает каждому его самого
в истинном свете,
в цельности его образа, данного от природы и воссозданного свободой, и благодаря этому прозрению,
видя в себе черты ложности,
человек страдает, испытывая «адские» мучения.
Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое, помню, тревожно раздвояло мою душу, но дедов бог вызывал у меня страх и неприязнь: он не любил никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и
видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна
в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал
в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались
в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука
в подвалах превратилась
в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались
в пыль.
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он
увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем
человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Так хорошо и верно
видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал
в немногих словах соседей помещиков, так
видел ясно недостатки и ошибки всех, так хорошо знал историю разорившихся бар — и почему, и как, и отчего они разорились, так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего
человека.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с
человеком, которого
видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и
увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение
в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, — сказал Хлобуев. И
в голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у
человека, которому светит надежда. —
Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких
людей.