Неточные совпадения
Главный признак, отличающий философское познание от научного, нужно
видеть в том, что философия познает бытие из
человека и через
человека,
в человеке видит разгадку смысла, наука же познает бытие как бы вне
человека, отрешенно от
человека.
Философия
видит мир из
человека, и только
в этом ее специфичность.
Натуралистическая метафизика тоже
видит мир из
человека, но не хочет
в этом признаться.
Но христианская антропология ставит проблему
человека в глубине, и она ясно
видит, насколько
человек есть существо парадоксальное, она бесконечно выше всех антропологий философских.
Он
видит в социальном могуществе
человека и
в его власти над природой верховную ценность.
Фрейд открывает бездну греховных влечений
в человеке, но души человеческой он не
видит.
И с особенной силой это можно
видеть в творчестве моральном,
в нравственных актах
человека.
Этика закона, этика сознания, подавляющая подсознание и не знающая сверхсознания, есть порождение древнего аффекта страха
в человеке, и мы, христиане,
видим в ней последствие первородного греха.
Свобода и достоинство
человека не позволяют
видеть в счастье и удовлетворении цель и высшее благо жизни.
И различие тут нужно
видеть прежде всего
в том, что христианская любовь конкретна и лична, гуманистическая же любовь отвлеченна и безлична, что для христианской любви дороже всего
человек, для гуманистической же любви дороже всего «идея», хотя бы то была «идея» человечества и человеческого блага.
Человек закупорен
в самом себе и все
видит из себя и по отношению к самому себе.
Человек может вынести самые страшные страдания, если он
видит в них смысл, силы
человека огромны.
Человек иногда жертвует любовью,
в которой
видит величайшую ценность и благо, во имя ценности другого порядка, во имя сохранения особенным образом понятой свободы, во имя семейных привязанностей, во имя жалости к другим
людям, страдающим от этой любви.
Из самолюбия
человек примыкает к тем или иным партиям, идеологическим направлениям, общественным группировкам и
в них
видит наибольшую реальность, потому что эти партии, направления, группировки менее ранят его самолюбие и дают ему большее удовлетворение.
В то время как любовь обращена на личность
человека, на образ Божий
в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть знает лишь себя, она эгоцентрична и не
видит никакой реальности
в мире.
Когда
в пространстве происходит расставание с
человеком, с домом, с городом, с садом, с животным, сопровождающееся ощущением, что, может быть, никогда их больше не
увидишь, то это есть переживание смерти.
Это носило столь всеобъемлющий характер, что тоска смерти переживалась мною оттого, что я никогда больше не
увижу лица постороннего и чуждого мне
человека, никогда не
увижу города, через который я случайно проехал, комнаты,
в которой останавливался на несколько дней, никогда не
увижу этого дерева, этой случайно встреченной мною собаки и т. д.
Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое, помню, тревожно раздвояло мою душу, но дедов бог вызывал у меня страх и неприязнь: он не любил никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и
видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна
в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал
в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались
в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука
в подвалах превратилась
в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались
в пыль.
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он
увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем
человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Так хорошо и верно
видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал
в немногих словах соседей помещиков, так
видел ясно недостатки и ошибки всех, так хорошо знал историю разорившихся бар — и почему, и как, и отчего они разорились, так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего
человека.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с
человеком, которого
видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и
увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение
в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, — сказал Хлобуев. И
в голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у
человека, которому светит надежда. —
Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких
людей.