Неточные совпадения
У нас
нет своего ответа на эти укоры, он и не может быть дан человеческими силами, но невозможное человеку возможно для
Бога.
Не знаю, где она совершалась, на земле или небе [Ср. с рассказом «девяти мужей», посланных князем Владимиром в Византию накануне крещения Руси: «И пришли мы в землю Греческую, и ввели нас туда, где служат они
Богу своему, и не знали — на небе или на земле мы: ибо
нет на земле такого зрелища и красоты такой…» (Изборник. М., 1969.
—
Нет религии без представления о
Боге (нем.).].
Бог, как Трансцендентное, бесконечно, абсолютно далек и чужд миру, к Нему
нет и не может быть никаких закономерных, методических путей, но именно поэтому Он в снисхождении Своем становится бесконечно близок нам, есть самое близкое, самое интимное, самое внутреннее, самое имманентное в нас, находится ближе к нам, чем мы сами [Эту мысль с особенной яркостью в мистической литературе из восточных церковных писателей выражает Николай Кавасила (XIV век), из западных Фома Кемпийский (О подражании Христу).
Поэтому-то
нет и не может быть никакого «духовного знания», опирающегося на метод, для познания
Бога (а не одного лишь божественного).
«
Нет, есть ли
Бог!» «Он есть в моей душе».
Ибо чувство само по себе, чистое чувство, совершенно не способно дать то, без чего
нет и не может быть религии: ЕСИ, ощутить
Бога, связь с которым и есть религия.
Для Гегеля вообще
нет сомнения в том, что
Бог, предмет религии, составляет и единственно достойный предмет для философии [Ср · Hegel's Encyclopädie der philosophischen Wissenschaften im Grundrisse.
Вот почему
Бог беспределен, бесконечен вовсе не в том смысле, как нам представляется это, — как если бы мы не могли Его обнять своей мыслью, — а в том, что
Бог и не подлежит измерению и
нет пределов, границ в Его существе.
«
Нет такой природы (по свидетельству ап. Иоанна), для которой
Бог был бы видим [Ориген ссылается на слова ап. Иоанна: «
Бога не видел никто никогда; единородный Сын, Сущий в недре Отчем, Он явил» (Иоан. 1, 18).
Из имен, сказуемых о
Боге, одни показывают, что в
Боге есть, а другие, напротив, чего в Нем
нет.
Ибо сими двумя способами, то есть отрицанием того, чего
нет, и исповеданием того, что есть, образуется в нас как бы некоторое отпечатание
Бога».
Здесь принципиально
нет места тому «неприступному свету», в котором живет
Бог.
И в то же время в религии человек узнает
Бога, относительное зрит Абсолютное, а тем самым и себя находит в Абсолютном, ибо
нет ничего вне Абсолютного, иначе последнее ограничивалось бы относительным и не было бы Абсолютным.
Нет, мир существует в
Боге и только
Богом,
нет и не может быть ничего, лежащего вне
Бога и своим бытием Его ограничивающего.
Здесь
нет места ни антиномии, с ее логическим перерывом, ни Тайне: беспримесный рационализм — вот обратная сторона того всеведения или «гнозиса», которым мнил себя обладающим, по одним основаниям, Гегель, а по другим — Беме, почему он и оказывается столь родственным по тенденциям современному «теософизму», оккультному или мистическому рационализму [Шеллинг дает такую характеристику «теософизма» Беме: «В третьем виде эмпиризма сверхчувственное сделано предметом действительного опыта благодаря тому, что допускается возможное восхищение человеческого существа в
Бога, а вследствие этого необходимое, безошибочное созерцание, проникающее не только в божественное существо, но и в сущность творения и во все события в нем…
Потому должны мы, насколько мы хотим говорить единственно и исключительно о неизменяемом существе
Бога, чего Он хочет, и чего не хочет или всегда хочет, не говорить об Его решении, ибо в Нем
нет решений...
Соответственно мировоззрению Беме правильнее говорить о рождении, а не о сотворении природы
Богом: «Из воли, которою Божество заключает себя в троичность, от вечности рождается и основа природы, ибо здесь
нет повеления (Fürsatz), но рождение; вечное рождение и есть повеление, именно
Бог хочет рождать
Бога и открываться через природу» [IV, 501, § 42.].
А сила свободного наслаждения (Lust) есть
Бог, который изводит Schuf, и то и другое вместе называются словом Fiat, т. е. вечное слово, которое творит там, где ничего
нет, и есть первичное состояние природы и всех существ [V, 13, § 8.].
Далее, это учение уничтожает совершенства
Бога, ибо, если
Бог творит ради какой-либо цели, то он необходимо стремится к тому, чего у него
нет… следовательно,
Бог был лишен того, для чего он хотел приготовить средства и желал этого» (Спиноза.
Столь же в бемовском духе развито и следующее объяснение мирового зла и несовершенства из божественной полноты: «На вопрос, почему
Бог не создал всех людей таким образом, чтобы они руководствовались одним только разумом, у меня
нет другого ответа, кроме следующего: конечно, потому что у него было достаточно материала для сотворения всего, от самой высшей степени совершенства до самой низшей; или, прямее говоря, потому, что законы природы его настолько обширны, что их было достаточно для произведения всего, что только может представить себе бесконечный ум» (ib., 62)134.].
Во всяком случае
нет основания говорить, что
Бог есть три лица, но что Он тройственен в своем вечном рождении.
«Как человек сотворен в образ и подобие
Бога, так равно и ангелы, ибо они братья людей», «святая душа человека и дух ангела имеют единую сущность и существо, и
нет никакого различия в них, кроме самого только качества их телесного проявления» [Аврора, 60, 63.].
Бог хочет иметь детей, а не господ: Он есть Господь и
нет иного.
Ибо
Бог породил (erboren) творение не затем, чтобы сделаться чрез него совершеннее, но ради своего самооткровения, к великой радости и господству, не то, чтобы таковая радость началась только с творением,
нет, она от века была в великом Mysterium, но лишь как духовная игра в себе самом.
Нет: ибо если бы
Бог знал это прежде времени сотворения ангелов, то это была бы вечная предустановленная воля, а не вражда против
Бога; но тогда
Бог сотворил бы его диаволом первоначально.
Бог же волен ввести себя в трагический процесс мировой истории, в себе и для себя оставаясь от него свободным, поэтому в самом Абсолютном
нет места трагедии, которая коренится в противоборстве раздробленных сил относительного бытия.
Нет, ибо
Бог как Абсолютное ничего вне Себя не имеет.
Поэтому творчество Божие безгранично, неисчерпаемо, неистощимо, безмерно,
нет внешнего предела Его всемогуществу, все
Бог установляет волею Своею.
В утверждении софийности понятий лежит коренная ложь учения Гегеля, с этой стороны представляющего искажение платонизма, его reductio ad absurdum [Приведение к нелепости (лат.).], и «мудрость века сего» [Ибо мудрость мира сего есть безумие пред
Богом (1 Кор. 3:19).], выдающего за Софию (сам Гегель, впрочем, говорит даже не о Софии, понятию которой вообще
нет места в его системе, но прямо о Логосе, однако для интересующего нас сейчас вопроса это различие не имеет значения).
Нет, речь здесь идет о совершенном ничто, которое
Бог призвал к бытию, о той тьме, которая есть просто не-свет, а потому даже и не-тъма, ибо положительное понятие тьмы полагается лишь светом, так же как положительное начало небытия полагается бытием.
Зла
нет в
Боге, иначе мы должны были бы признать в Нем вражду и дисгармонию.
«Они искуплены из людей, как первенцы
Богу и Агнцу и в устах их
нет лукавства: они непорочны перед престолом Божиим» (Апок. 14:1–3).
Павел дает такое определение языческих
богов: «мы знаем, что идолы в мире ничто и что
нет иного
Бога, кроме Единого.
Неверны те, которые говорят, что
Бог есть сам третей, тогда как
нет никакого
бога кроме единого
Бога…
Неточные совпадения
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава
Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу
нет, // Лицо твое как маков цвет». —
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки
нет. // А где,
Бог весть. Пропал и след.
— Ну
нет, в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы, приплелся ей в родню…
бог с ним! может быть, и успеет!
Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
—
Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни
бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих.
Нет, Платон Михайлович,
бог с ним.
— Итак, если
нет препятствий, то с
Богом можно бы приступить к совершению купчей крепости, — сказал Чичиков.