Неточные совпадения
— Видите ли, — Осетров совсем обернулся и уперся грудью о стол, а рука его стала играть белым костяным ножом, — для Калакуцкого я человек совсем
не подходящий. Да и минута-то такая, когда я сам создал паевое товарищество и вот жду на днях разрешения. Так мне из-за чего же идти? Мне и самому все деньги нужны. Вы имеете понятие о
моем деле?
— Привилегия взята на всю Европу и Америку. Париж и Бельгия в прошлом году сделали мне заказов на несколько сот тысяч.
Не знаю, как пойдет дальше, а теперь нечего Бога гневить…
Мои пайщики получили ни много ни мало — сто сорок процентов.
—
Не смейте так на меня глядеть! — глухо крикнула она. — Мне теперь все равно, какие у вас метрески. Я вам
не жена и
не буду ею. Значит, вы свободны. А я только
не хочу, чтобы вы срамили меня и детей
моих. Разорить их я вас
не попущу!
— Через три года будете получать вдвое. Я ручаюсь. А теперь и этого нельзя. И одна
моя просьба, уезжайте вы поскорей, Виктор Мироныч; вы видите, я
не могла вас дождаться, сюда приехала!..
— Я, вы знаете, этих господ
не признаю. Они чрез край хватили… Додумались до того, что наука, говорят, барское дело!.. Каково? Наука! А что бы мы без нее были?.. Зулусы или, как их еще… вот что теперь Станлей, американец, посещает… А есть два-три места…
мое почтение! Я отметил красным карандашом.
— Ну, что торчишь?.. Что торчишь? Господи ты Боже
мой!.. Ну, сложи все это с табуретки!.. И уходи!
Не мозоль ты мне глаза!
— Вот вы все таковы! Пока человек жив, на ногах, нужен вам, глупость-то вашу отчищает, как коросту какую, — вы ему всякое уважение. А тут в пустяках — отказ, трусость поганая,
моя хата с краю… Славно!.. Чудесно!.. И
не надо!..
—
Не надо!..
Не нуждаюсь… Я вас насквозь вижу… Вы уж и теперь подыскиваете человека на
мою ваканцию. Чего глаза-то опускаешь, Евлампий Григорьевич?.. Ваше степенство! Вон и щеки у тебя пятнами пошли…
—
Не угодно ли
мой экипаж? — предложил Нетов, обращаясь к жене.
— Ах, monsieur Нетов… я далека от всего этого… я ничего
не знаю…
мой муж никогда меня
не посвящал в дела… Никогда… Он смотрит на меня, как на дурочку… И вот теперь поймите
мое положение… в такие минуты… я как в лесу… Волю свою он
не передает мне на словах! О нет!.. Я недостойна… Я
не ропщу… вы понимаете, Евлампий Григорьевич… какая будет воля
моего мужа — я
не знаю… Но выбор исполнителей… так важен… ваше участие…
— Выдохлись они теперь, болтают все на старые лады. Уж коли брать, так купца. Этот хоть умничать
не станет и счет знает… А кого взять?.. Может ли он понять
мою душу? Раскусит ли он — лавочник и выжига, — что диктовало, какое чувство… вот хоть бы этот самый седьмой пункт?.. Вы
не знаете этого народа?.. Ведь это бездонная прорва всякого скудоумия и пошлости!..
— Я
не вижу твоих карт,
мой друг.
Вы
не стоите ни забот
моих, ни усилий…
— Ха, ха!.. Предоставляю это вам самим… Но меня здесь
не будет. И вы этого сами должны желать, если у вас есть хоть капля уважения к
моей личности.
— Очень хорошо, — перебила она, — мы оставим это. Вы знаете теперь
мое желание —
мое требование, Евлампий Григорьевич. И до сих пор вы
не подумали об одной вещи…
— Но это факт. Вы, Евлампий Григорьевич,
не понимали
моей деликатности. Но пора понять ее… Десять лет прожить!..
— Вот что я хотела вам сказать.
Не удерживаю вас. Вам пора по делам.
Мои слова —
не каприз,
не нервы… Я еду через неделю. Остальное — вы понимаете — ваша обязанность.
— Ах, Боже
мой! Что же вы меня совсем и за женщину
не считаете?
— Сложная вы душа, — выговорил он, — а все-таки
мой совет вам: обеспечить себя, но с мужем
не разрывать.
— N'est ce pas? [
Не правда ли? (фр.).] — остановил Палтусова, двинувшегося за другими, сладкий брат Марьи Орестовны… —
Мой beau frère a très bien dit son fait? [
Мой зять очень хорошо высказал всю правду? (фр.).] Только, кажется, были намеки… Как вы находите?
— Я тебя уверяю, — деликатно выговаривал Николай Орестович каждый слог, — твой муж очень хорошо… a très bien troussé son discours [очень удачно построил свою речь (фр.).]. Как тебе угодно. Мари, но здесь ты особа. И зачем тебе уезжать в начале вашего московского сезона? Я
не на то рассчитывал, дорогая
моя. Извини, что я тебе противоречу.
— Ах, милая ты
моя дурочка, добра ты очень… Все выгородить желаешь братцев… А выгородить-то их трудно, друг
мой… И
не следует… Дурных сыновей нельзя оправдывать… И всегда скажу — ни один из них
не сумел, да и
не хотел отплатить хоть малостию за все, что для них делали… Носились с ними, носились… Каких денег они стоили… Перевели их в первейший полк. Затем только, чтоб фамилию свою…
— Нет,
моя это вина, что нынче такое подлое время? Qu'est ce la noblesse?.. Rien!.. [Что такое дворянство? Ничто!.. (фр.).] Всякая борода тычет тебя пузом и кубышкой.
Не угодно ли к нему в подрядчики идти?.. В винный склад надсмотрщиком… Этого еще недоставало!
—
Моя дорога — театр. Ты меня
не знаешь. Для тебя это новость.
Не возражай мне, сделай милость. Отец
не станет упираться, если ты меня поддержишь.
— Ну да, ну да, — почти со слезами повторила Тася и просительными глазами смотрела в широкое лоснящееся лицо брата. — Положись на меня, Ника. Я прошу взаймы. Меня
не обманывает
мое чувство.
—
Мой учитель!.. Вы
не помните?..
— Ну да, я очень рад. Такое время.
Не хозяйством же заниматься! Здесь только бороде и почет. Ты пойдешь… у тебя есть нюх. Но нельзя же все для себя. Молодежь должна и нашего брата старика поддержать… Сыновья
мои для себя живут… От Ники всегда какое-нибудь внимание, хоть в малости. А уж Петька… Mon cher, je suis un père… [Дорогой
мой, ведь я отец… (фр.).]
— Вот в чем
моя просьба, Андрюша. — Палтусов еще сильнее поморщился. — Есть у нас тут родственник жены, троюродный брат тещи, Куломзов Евграф Павлович,
не слыхал про него?
— Известный богач, скряга, чудодей, старый холостяк. Одних уставных грамот до пятидесяти писал. И ни одной деревни
не заложено. Есть же такие аспиды! К нам он давно
не ездит. Ты знаешь… в каком мы теперь аллюре… Да он и никуда
не ездит… В аглицкий клуб раз в месяц… Видишь ли…
Моя старшая дочь… ведь ты ее помнишь, Ляля?
— Нечего, брат, горло драть… Кредиту нет… Что мне надо? Понял ты? Чтобы этот хрен
не открещивался от
моей жены, чтобы он
не скрывал, что она его наследница. А для этого разжалобить его. И начать следует с того, что я душевно сожалею о старом недоразумении… понимаешь?
— Я
не согласна. У меня есть жизнь, вы это знаете. Маленькая, по-вашему. По
моим силам и правилам, André. Я вас слушала сейчас, до прихода papa,
не спорила с вами. Вы правы… в фактах. Но сами-то вы следите ли за собой? Простите мне cette réprimande [это замечание (фр.).], уж я старуха… Надо следить за собой, а то легко s'embourber… [завязнуть (фр.).]
— В трех комнатах. Вот это
моя менажерия [зверинец (от фр.: ménagerie).], люблю птиц и всяких зверей… Там
мой кабинет. Половину книг оставил. Спальня… ванная… и все. Кухни
не держу. Иногда обедаю в клубе… редко… а то где придется… в кабачке… в „Эрмитаже“… в „Англии“, у Дюссо.
— Как
не знать? Он выдает свою жену за
мою прямую наследницу. Весьма сожалею, молодой человек, что вы вдались в этот… обман…
Не занимал ли он у вас?
— Я
не стану вас беспокоить, — заговорил он весело и почтительно. — На генерала Долгушина я смотрю, как он этого заслуживает. Но он
мой родственник. Очень уж пристал ко мне… и все обижается, когда ему скажешь, что лучше бы он выпросил себе место акцизного надзирателя на табачной фабрике.
— А мне вот это противно, — заговорил пристав, — хоть я и ушел от aima mater. „Закатил“. Хороша цивилизация!
Не римская… Вот были бы сервитуты. Я бы пошел да и сказал: „Оскорбляете
мой слух, такие-сякие! Срамники! Хоть песню-то почеловекоподобнее бы выбрали. Что ж, что вы пьяны? И я пил…
не меньше вашего, а
не буду подтягивать: горрячих… Чего?.. Палок!.. Эх! Татарва, рабы, холопы от головы до пят! Больше-то мы, должно быть,
не стоим, как пятьсот палок!“
— Нет, — перебила Тася, вся нервная и с пылающими щеками, —
не расстроивайте
моего плана… Вы единственный человек во всей Москве. В Петербург я
не поеду… Где я там буду жить? У брата я
не стану…
Он приходил завтракать и обедать, никому
не кланяясь, точно в трактир,
не мог выговорить ни одного звука по-французски или по-немецки, изредка бросал два-три слова англичанину, откидывался на спинку стула,
мыл руки водой из графина и шумно полоскал рот.
— Вот видите… Вы меня, пожалуйста,
не впутывайте… Я вам прямо скажу… Если сразу искры Божьей
не окажется… нет вам
моего благословения… — И она потрепала ее по плечу.
— Уж это мы после… Что ж мне с вас брать? Если настоящую плату… вроде
моих разовых… Дорого! Вот в Петербурге, я слышала, по семидесяти пяти рублей за роль берут. Я этим
не живу, голубчик… Ходите…
— Нет, какая нигилистка!.. А так — нраву
моему не препятствуй, нынешняя… Они с Рубцовым препотешно воюют. Только он ее побивает… И тут вот, кажется, есть влечение.
— Беспременно! Мне Леонтий Трофимыч говорил, потому товарищество — тоже кувырком!.. И я
не рад, что тогда обращался… Ну, да
мое дело сторона. Вы нешто ничего
не слыхали?
—
Мое почтение-с… Вы хорошо делаете, что
не остаетесь!.. Протокол и все такое… И устал же я нынче анафемски, — околоточный весь потянулся, — перед вечернями пожар был, только что в трактир зашел, подчасок бежит: мертвое тело!..
Мое почтение-с!
—
Не ваша сухота,
не ваша сухота! — заговорил он обиженным тоном. — Мы
не в малолетстве… Вы о себе лучше бы, Марья Орестовна… напутствие, и от всех прегрешений… А я на своих ногах, изволите меня слышать и понимать? На своих ногах!.. И теперь какую в себе чувствую силу, и что я могу, и как хочу отдать себя, значит, обществу и всему гражданству — я это довольно ясно изложил… И брошюра
моя готова… Только, может, страничку-другую…
—
Мое поручительство?.. Нет, любезный Андрей Дмитрич, я
не могу этого.
— Я заслужу вам, — начал Палтусов. — В
моем поступке вы, деловой человек,
не должны видеть что-нибудь особенное… Отчего же я
не мог воспользоваться случаем? Дело шло о прекрасной операции… Она удалась бы через два-три месяца… Я возвращаю капитал доверительнице и сразу приобретаю хорошее денежное положение.
— А почему же вы, государь
мой,
не желаете заложить ваши ценности в любом банке?
— Иван Алексеевич! — окликнул он. — Знаете что,
не засиживайтесь. Я, по
моим соображениям, жду сегодня архангелов.
— И
не меня одну, Семен Тимофеич, и старушек
моих…
— Была, Семен Тимофеич, была. А теперь ничего мне
не надо. Только бы старушкам
моим кусок хлеба и…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в
моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К
моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к
моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва
моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.