Неточные совпадения
На углу купол башни в новом заграничном стиле прихорашивал
всю эту кучу тяжелых, приземистых каменных ящиков, уходил в небо, напоминая
каждому, что старые времена прошли, пора пускать
и приманку для глаз, давать архитекторам хорошие деньги, чтобы весело было господам купцам платить за трактиры
и лавки.
Маленькая белая рука директора так
и летала по бланкам. Подпишет вдоль, а потом поперек
и в третьем месте еще что-то отметит. Палтусов любовался, глядя на эту наметанность. В голове круглого человека происходило два течения мыслей
и фактов. Он внимательно осматривал
каждый ордер
и подписывал
все с одним
и тем же замысловатым росчерком, а в то же время продолжал говорить, улыбался, не успевал выговаривать
всего, что выскакивало у него в голове.
Каждый раз, когда, бывало, Иван Алексеич приходил сюда в приятельском обществе
и спрашивал: «С чем пирожки?», он особенно улыбался от созвучья с собственной фамилией. Не мог он воздержаться от точно такой же улыбки
и теперь. Перед ним распахивал довольно еще чистую верхнюю холстину жилистый белокурый разносчик, откинувший от тяжести
все свое туловище назад.
Передняя, в виде узкого коридора, замыкалась дверью в глубине, а справа другая дверь вела в контору.
Все глядело необыкновенно чисто:
и вешалка,
и стол с зеркалом,
и шкап, разбитый на клетки, с медными бляшками под
каждой клеткой.
Все приказчики боялись ее гораздо больше, чем хозяина. Его они давно прозвали «бездонная прорва»
и «лодырь».
Каждый из них старался красть. Им уже шепнули снизу, что, должно быть, «сама» берет в свои руки
все дело. Тогда надо будет подтянуться. Кто-нибудь непременно полетит. Трифоныча они недолюбливали. Он усчитывал, что мог,
и с главными приказчиками у него часто бывали перебранки. Трифоныч всегда держал руку хозяйки, почему его
и считали «наушником»
и «старой жилой».
Анна Серафимовна
все это знала
и почему-то
каждый раз говорила себе: «А ведь свезут его когда-нибудь в Преображенскую больницу».
В это утро он серьезно озабочен. Ему предстоят три визита,
и каждый из них требует особенного разговора. А накануне жена дала почувствовать, что сегодня будет что-нибудь чрезвычайное…
И уступить надо!.. Нечего
и думать о противоречии… Но
и уступкой не возьмешь, не сделаешь этой неуязвимой, подавляющей его во
всем Марьи Орестовны тем, о чем он изнывает долгие годы… Только ему страшно взглянуть ей в «нутро»
и увидать там, какие чувства она к нему имеет, к нему, который…
— Да вы что кричите! — перебил его больной. — Дверь-то хорошенько притворите, дверь… За
каждой скважиной уши!
И Христа ради потише… Не можете, что ли, тенор-то ваш сдержать?.. Подслушивает!..
Все ложь!.. Глазами
и так
и этак…
И жертву из себя… агнец на заклание… Улыбка-то одна
все у меня внутри поворачивает! Ан
и будет с фигой.
Когда Марья Орестовна обрывала слова
и отчеканивала
каждый слог, муж ее знал, что лучше с самого начала разговора со
всем согласиться.
Это он говорил себе
каждый раз, как обедал у Нетовых. Их столовая
и весь их дом
и дали ему готовый материал для мечтаний о его будущих «русских» хоромах. До славянщины ему мало дела, хоть он
и побывал в Сербии
и Болгарии волонтером, квасу
и тулупа тоже не любил, но палаты его будут в «стиле», вроде дома
и столовой Нетовых. В Москве так нужно.
Этот вопрос задавал он
каждый раз, непременно по-французски, но в спальню жены входил редко… Целый день он
все ездил по городу
и домой возвращался только обедать
и спать.
Варя сбегала за извозчиком. Дениза Яковлевна надела на голову тюлевую косынку, на шею нитку янтарей
и взяла
все свои книжки: по забору провизии, приходо-расходную
и еще две каких-то. Она записывала
каждый день; но чистого барыша за
все три месяца приходилось не больше ста рублей. Она успела рассказать это Пирожкову, пригласив его к себе в комнату еще раз.
И все это — Москва,"хорошее"общество, ездящее сюда
каждую субботу.
Завтра же она поедет к Жозефине. А если та завалена работой, так к Минангуа… Хочется ей что-нибудь побогаче. Что, в самом деле, она будет обрезывать себя во
всем из-за того, что Виктор Мироныч с"подлыми"
и"бесстыжими"француженками потерял всякую совесть? Да
и в самом деле — для фирмы полезно.
Каждый будет видеть, что платье тысячу рублей стоит. А ее знают за экономную женщину.
Второй этаж со двора смотрел также нарядно, чего не бывает в других домах.
Каждое окно с фронтоном, колонками
и балюстрадой внизу. Так аппетитно смотрит на Палтусова
вся стена. Он считает окна вдоль
и вверх по этажам. Есть что-то затягивающее в этом ощупывании глазом каменной громадины ценностью в полмиллиона рублей. Не следовало ни в каком случае застреливаться, владея таким домом. Всегда можно было извернуться.
"Черти, дьяволы! — бранилась она про себя. —
И за каким шутом, прости Господи, чертоги такие вывели? Муж с женой не живут вместе. Она — скаред, делами заправляет, над
каждой копейкой дрожит… Так
и жила бы на своей фабрике… А то лектрису ей понадобилось. На-ко поди!.. На Волге-то — там тятька за косы таскал; а здесь барыню из себя корчит
и под предлогом благочестия шашни со
всеми заводит…"
Решили ехать на тройке. Пока привели сани —
все трое закусили. Анна Серафимовна была рассеянна. Любаша несколько раз пробовала поддевать Тасю. Рубцов
каждый раз не давал ей разойтись. Тася старалась не смотреть на то, как Любаша действует ножом
и вилкой,
и не понимала еще, чего от нее хочет эта купеческая"злюка".
Прядильные машины
всего больше заняли Тасю. В огромных залах ходило взад
и вперед, двигая длинные штуки на колесах, по пяти, по шести мальчиков. Хозяйка говорила с ними, почти
каждого знала в лицо. Рубцов шел позади дам, подробно объяснял
все Тасе; отвечал
и на вопросы Любаши, но гораздо кратче.
И каждый год панихида в годовщину ее смерти: генерал-губернатор, гражданский губернатор, попечитель,
все власти, самые сановные дамы.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.