Неточные совпадения
— Правее забирай, старина, — отозвался седок из-под своего воротника. Голос его звучал глухо, но с
таким оттенком добродушия, что извозчик про себя улыбнулся
и уже как следует угостил свою"шведку"ударом кнута.
Ей нравилось носить волосы взбитыми
так, что трудно было бы даже отличить ее лицо от мужского, если б не темное женское платье, поверх которого она надела очень
узкий и уже значительно потертый не то спенсер, не то казакин.
— Только, братец ты мой, — продолжал старичок извозчик, давно
уже рассказывавший свою маскарадную историю, — как выскочит оттуда барин-то
и тащит за собой другую, ростом пониже
и в шубейке
такой куцой,
и лицо без тряпицы, на вид смазливая.
То десятирублевая бумажка начнет дрожать в глазах, да
так ясно,
и раздается голос Аннушки:"Ах, вы — сочинитель! где
уж вам машину купить!"
На доске, под стеклом, в ореховой рамке, он прочел:"Юлия Федоровна Патера"
и очень скромно ткнул в пуговицу электрического звонка. Ему отворила горничная,
уже не молодая, с худощавым, тонким лицом, в темном платье.
Таких горничных ему еще не приводилось видеть. Он скорее принял бы ее за гувернантку, если б на ней не было темного же фартука.
— Да не в обиду будь сказано, нас вот с вами взять, хоть вы
и храните в себе священный огонь. Таково
уж, видно, звание наше! А кузина ваша пришла на несколько минут, —
и свежим воздухом запахло. Вы извините, я вам
так откровенно говорю… по-товарищески.
Анна Каранатовна кивнула, молча, головой. Татьяна скрылась. Она не была особенно болтлива, только двигаться очень не любила; ей
уж и то было невкусно, что"барышня"(
так она называла Анну Каранатовну) заставляла ее теперь спуститься за сливками в мелочную лавку.
Не успела она взяться за самовар, как позвонили. Пришел вчерашний писарь. Татьяна
уже получила от него подарок
и против его посещений ничего не имела; но когда она про себя сравнивала Мартыныча с"барином", то находила, что тот все-таки"кантонист", а Лука Иванович, хоть
и не очень боек, а человек тонкий; днями ей даже жаль его было чрезвычайно.
—
Так уж я вам благодарна, что
и сказать не могу, — выговорила Анна Каранатовна с новым громким вздохом.
— Духу нет, как бы вам сказать… форсу
такого. Сидит это по целым часам
и перо грызет,
и ничего не может. Вот вы
и прикиньте: коли на каждую неделю, примерно, хотя по три дня — выйдет
уж двенадцать день прогульных; по нашему с вами расчету, двухсот
уже целковых
и не досчитался; а в остальные — тоже могут помехи быть: нездоровье там, что ли, или ехать куда, или гости помешают. Да это еще я про обстоятельного человека говорю… иные
и зашибаются,
так тут ведь никакого предела нельзя положить…
— Да очень
уж мне перед вами совестно… за Луку Иваныча, хотя, быть может,
и жалко его немножко. Вот сегодня на целый день он пропал: наверно говорю, что по разным местам ищет перехватить рублишек десять-пятнадцать, а вернется ни с чем, я
уж знаю. Потому — какие у него приятели? Все
такие же, как
и он, грешный. Вы вон говорили, что у вашего генерала работу имел…
— Ну,
уж это вы напрасно, Иван Мартыныч,
так деликатничаете; мою жизнь вы сами видите: была не хуже других… молодость — глупость… голова всего раз закружится, а там
и носи обузу-то!..
— Иван Мартыныч, — продолжала Анна Каранатовна жалобной нотой, — вон мне
и машинку достал… даже
так скоро, что я в удивление пришла. Я
уже им говорила насчет этого…
— Неужто, — говорил он с собою, — мы —
уж такие замухрышки, что нас решительно ни одна фаммане может ждать. Скучно ей, этой обладательнице, захотелось нашим братом развлечься. Что ж, Гейне восклицал: «Ma foi, und das ist gut!» [«Клянусь честью,
и это хорошо!» (фр., нем.).] Повторим его припев
и оденемся сегодня хоть чуточку поавантажнее!
Вот
так он будет ходить в какую-нибудь контору, только
уж, конечно, на следующую зиму он обзаведется новой шубкой из американского медведя, а то
и с куньим воротником на каком-нибудь высокопочтенном меху,
и бахилы закажет у самого Бука.
— Нисколько, но я не желаю, чтобы он присутствовал
так долго при визитах моихвсегдашних гостей; я знаю, что ему
и теперь
уже тошно.
— Ведь да?
И ваши речи, кроме раздражения или тоски, ничего вызвать не могут в
такой женщине, как ваша кузина. С
такими малыми детьми нужна другая метода,
уж коли действительно желаешь направить их как следует, или, лучше сказать, как гувернеру хочется.
— Какие страхи, Елена Ильинишна! Зачем вдаваться в
такую трагедию? Просто будем жить, пока живется; я вот нахожу, что очень
уже засиделся в своей конуре — надо
и промяться немного, поглядеть на живых людей.
— Извините, я не хотел вам изливаться, а
так вышло. Дело, впрочем, самое немудрое: мне вот
уже чуть не под сорок лет, больше десяти лет я печатаюсь, имею право желать какой-нибудь прочности, какой-нибудь гарантии своему труду, готов всегда сделать что-нибудь порядочное, если не крупное
и не талантливое — а дошел до того, что мне моя поденщина стала… омерзительна!..
— Вот это
уж и нехорошо: вы точно испугались того, что были откровенны с
такой пустой личностью, как я. Впрочем, я знаю, что не имею права обижаться.
Все понял Лука Иванович
и впервые за эти десять дней почувствовал, что он —
уже не просто холостяк, собирающийся"спасать душу"какой-то скучающей барыни. Страсть Пахоменки знойно пахнула
и влила в него самого
такую же почти горькую тревогу. Он с замиранием стал чего-то ждать, точно прислушиваясь к каждому звуку.
— Ну
и прекрасно, —
уж тоном горького успокоения промолвила Юлия Федоровна, — будемте о чем-нибудь другом говорить… А то, что за трагедия в самом деле?.. Я только что каталась…
и так много мы смеялись!.. а через полчаса я в маскарад; вы видите, я одета
так, что мне только маску надеть; да я нынче маски не надену: мне душно, у меня лицо горит… я спущу с капюшона двойную вуаль
и буду интриговать вашего приятеля, генерала Крафта…
— Конечно, есть; но все-таки неприятно!..
И что это за нравы! Просто стыдно принадлежать к людям пишущим… Долговое, потом
такие жалкие похороны!.. Будем надеяться, что это
уже,
так сказать, последний из Могикан.
— На минуточку! — крикнул тот с деловой миной; глаза его
уже сильно блистали. — На одну секундочку!.. После Платона Алексеича остались у нас в номере кое-какие книжонки… Он не успел перевезти на квартиру… англицкие есть, я сам видел.
Так мы с художником Карпатским предлагаем разыграть всю эту рухлядь в лотерею, по сорока копеечек билет… вот здесь же
и разобрать могут… Не откажите… собрат был… жалости достойно!..
Неточные совпадения
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет — все пьют
и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане
уж не
так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно
так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С
такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает //
И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
В красавиц он
уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, //
Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Куда?
Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»