Неточные совпадения
«А сам-то я
разве не из
таких же?» — строго спросил он себя и взглядом показал ей, что слушает ее с полным сочувствием.
«
Разве можно у нас
не быть чем-нибудь, говорила она себе, — если
не хочешь рисковать, что тебя всякий становой оборвет, а то
так и засадит в темную?
— Сима!
Разве я в
таком смысле?.. Ты
не понимаешь меня!
А
разве в нем
такая же страсть, как в ней?.. Но больше получаса назад он целовался с хмелеющей бабенкой, которая сама призналась, что она «пьяница». И если у них
не дошло дело до конца, то
не потому, чтобы ему стало вдруг противно, тошно…
— Милый! Да ты послушай и говори потом…
Разве это
не жалко: мать — умная женщина, всегда была с царем в голове — и вдруг в
такое изуверство удариться!
Это его всего больше беспокоило. Неужели из трусости перед Серафимой?
Разве он
не господин своих поступков? Он
не ее выдавал, а себя самого…
Не может он умиляться тем, что она умоляла его
не «срамить себя» перед Калерией… Это — женская высшая суетность… Он — ее возлюбленный и будет каяться девушке, которую она
так ненавидит за то, что она выше ее.
— А за тебя нет? — Она опять подошла к кровати и стала у ног. — Помни, Вася, — заговорила она с дрожью нахлынувших сдержанных рыданий, — помни… Ты уж предал меня… Бог тебя знает, изменил ты мне или нет; но душа твоя, вот эта самая душа, про которую жалуешься, что я
не могу ее понять… Помни и то, что я тебе сказала в прошлом году там, у нас, у памятника, на обрыве, когда решилась пойти с тобой… Забыл небось?.. Всегда
так, всегда
так бывает! Мужчина
разве может любить, как мы любим?!
На террасе он сейчас же сел. Утомление от быстрой ходьбы отняло половину беспокойства за то, какой разговор может выйти между ними. Он
не желал расспрашивать, где она побывала в посаде, у кого обедала. Там и трактира порядочного нет.
Разве из пароходских у кого-нибудь…
Так она ни с кем почти
не знакома.
Он
не захотел догнать ее, обнять или стать на колени, тронуть и разубедить. Как параличом поражена была его воля. Он
не мог и негодовать, накидываться на нее, осыпать ее выговорами и окриками. За что? За ее безумную любовь? Но всякая любовь способна на безумство… Ему следовало пойти за ней, остановиться и повиниться в том, что он
не любит ее
так, как она его.
Разве она
не увидала этого раньше, чем он сам?
Он привязался к Теркину, как собака. Прогони его сейчас — он
не выдержит, запьет, может, и руки на себя наложит. Всей душой стоял он за барина в истории с Серафимой Ефимовной. Кругом она виновата, и будь он сам на месте Василия Иваныча, он связал бы ее и выдал начальству… «
Разве можно спущать
такое дело бабе? — спрашивает он себя уже который раз с той ночи и отвечает неизменно: — Спущать
не следует».
Неужели свыше суждено было, чтобы достояние Калерии попало опять в руки Серафимы? Он смирялся перед этим. Сам-то он
разве не может во имя покойницы продолжать ее дело?.. Она мечтала иметь его своим пособником.
Не лучше ли двадцать-то тысяч, пока они еще
не отосланы к матери Серафимы, употребить на святое дело, завещанное ему Калерией? Богу будет это угоднее.
Так он
не мог поступить, хотя долговой документ и у него в руках… Пускай эти деньги пойдут прахом. Он от себя возместит их на дело покойницы.
Ему хотелось есть; но что же мог он добыть в
такой поздний для Кладенца час?.. Наверно, и порядочной свежей булки
не отыщется…
Разве кусок прогорклой паюсной икры.
Обманывать себя он
не будет. Мужика в нем нет и помину. Отвык он от грязи и
такого «свинского» житья. Но
разве нужно крестьянину, как он ни беден, жить чушкой? Неужели у
такого полового
не на что чистой ситцевой наволочки завести?.. В том же Кладенце у раскольников какая чистота!.. Особливо у тех, кто хоть немного разжился.
Разве он, Теркин,
не благое дело делает, что выхватывает из
таких рук общенародное достояние? Без воды да без леса Поволжье на сотни и тысячи верст в длину и ширину обнищает в каких-нибудь десять — двадцать лет. Это
не кулачество,
не спекуляция, а „миссия“! И она питает его душу. Иначе приходилось бы чересчур уж одиноко стоять среди всей этой, хотя бы и кипучей, деловой жизни.
„То есть как же иначе? — опять спросил он себя и уже
не так быстро ответил: — Будь у него совсем свободных сорок тысяч в бумажнике…
разве он отдал бы их Звереву?“
— Три часа? — спросил Низовьев. — Вы на меня
не будете в претензии, Василий Иваныч, за этот перерыв в нашем деловом разговоре?
Разве для вас самих безразлично то, как относится к вам
такая пленительная женщина?
Разве она сразу попустила себя до положения его временной содержанки? Как бы
не так! Она и здесь живет как благородная дама, которая осчастливила его тем, что согласилась поместиться в его квартире; а сам он перешел во флигелек через двор. Между ними — ни малейшей близости.
Она слышит его голос, где дрожит сердечное волнение. С ней он хочет братски помириться. Ее он жалеет. Это была
не комедия, а истинная правда.
Так не говорят,
так не смотрят, когда на сердце обман и презрительный холод. И что же ему делать, если она для него перестала быть душевно любимой подругой?
Разве можно требовать чувства? А брать в любовницы без любви — только ее позорить, низводить на ступень вещи или красивого зверя!
Она
не могла ему
не сочувствовать… Что ж из того, что она дворянка?
Разве можно
такие дела делать — мало того что транжирить, в долги лезть, закладывать и продавать, да еще на подлоги идти, на воровство, на поджигательство? Этот Зверев и до подлога растратил сорок тысяч сиротских денег.
Неточные совпадения
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах
такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице,
разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Теперь у нас подлецов
не бывает, есть люди благонамеренные, приятные, а
таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется
разве каких-нибудь два, три человека, да и те уже говорят теперь о добродетели.
— Ведь вот
не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только
не выпили! народ
такие воры! А вот
разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже
не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Хотя, конечно, они лица
не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы
не на них утверждены и
разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
Думают,
разве мы
не патриоты?» На
такие мудрые замечания, особенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя прибрать в ответ.