Неточные совпадения
— Где-то
я читал, что московский старец, Михаил Петрович Погодин, любил говорить и писать: «так, мол, русская печь печет». Студент медицины… потом угодил как-то в не столь отдаленные места, затем сделался аптекарским гез/елем. А потом глядь — и капитан,
по Волге бегает!
— Хорош! — повторила она страстным шепотом, нагнулась к нему лицом и сжала сильнее его руку. Вася! так он
мне противен… Голоса — и того не могу выносить: шепелявит, по-барски мямлит. — Она сделала гримасу. — И такого человека, лентяя, картежника, совершенную пустушку, считают отличным чиновником, важные дела ему поручали, в товарищи прокурора пролез под носом у других следователей. Один чуть не двадцать лет на службе в уезде…
— Все равно… Прежние-то, лет пятнадцать тому назад, когда
я еще в школе был и всякая дурь в голову лезла… те,
по крайности, хоть смелы были, напролом шли, а частенько и собственной шкурой отвечали. А нынешние-то в те же барышни норовят, воображают о себе чрезвычайно и ни на какое толковое дело не пригодны.
— Как тебе сказать… И да, и нет. Завещания никакого не оставил дядя. И обороты главные,
по хлебной торговле, у них были общие. Часто отец его выручал.
Я думаю, значилось, быть может, за ним несколько тысчонок, не больше.
— О вас с мамынькой, — он выговаривал по-деревенски, когда был со своими, — не подумал, тятенька, простите! Ученье мое теперь пропало. Да
я сам-то не пропал еще. И во
мне вы оба найдете подпору!.. Верьте!..
— Господин старшина! — произнес он твердо. — С писарем вашим
я не желаю разговаривать. Но от вас
я вправе требовать ответа:
по какому праву вы подвергаете
меня такому наказанию?
— Господа! — обратился Кузьмичев к пассажирам, и голос его возбужденно и весело полился
по ночному воздуху. — Каков господин? Воля ваша,
я его высажу! — Еще бы!.. Так и надо! — раздалось из кучи, собравшейся тотчас.
— Вам
по какому делу? — спросил Дубенский, тревожно поглядел на него и, не дождавшись ответа, добавил быстро: —
Я ведь так спросил… понимаете… Может… какое сведение нужно…
по заводу?
— Нет,
я по другим статьям, — ответил Теркин с усмешкой.
— А вышло по-другому, — голос Дубенского упал, — совсем по-другому. Понадобились…
я вам сказал… приемы… делечества… понимаете? И в этих случаях можно очутиться в сообщниках, не желая этого…
— Мы вот с господином Дубенским рассудили перехватить вас, Арсений Кирилыч,
по дороге в усадьбу. Пожалуй, отсюда прямо на чугунку укатите… Вас ждут депеши. С моим личным делом
я повременю… А письма моего вы разве не получили?
— А
я весь свой век ворочал делами и в гору шел, не изменяя тому, что во
мне заложили лучшие годы, проведенные в университете. Вот
мне и не хотят простить, что
я шестидесятыми годами отзываюсь, что
я враг всякой татарской надувастики и рутины… И поползли клопы из всех щелей, — клопы, которым мы двадцать лет назад пикнуть не давали. А
по нынешнему времени они ко двору.
— Перед завтраком мы съездим выкупаться… Вы
мне писали…
по делу…
я ведь, батюшка, не нашел вашего письма. Теперь
я вспомнил наш разговор в «Славянском Базаре»… Вам кредит нужен?
— Риск пустой, — сказал Усатин, подбадривая его своими маслянистыми глазками. — А вы
мне покажете, Теркин, что добро помните… И
я вам даю слово — в одну неделю уладить ваше дело
по уплате за пароход… на самых льготных для вас условиях.
«Немножко как будто смахивает на бегство, — подумал он про себя
по пути к пристани. — И от чего
я бегу? От уголовщины или от дела с дурным запахом?»
— Мамаша, ежели
мне невмоготу будет выносить мое постылое житье с Рудичем, вы не подымайте тревоги. Вам будет известно, где
я. Здесь вы жить не хотите. Вот поедете к родным. Коли там вам придется
по душе, наймете домик и перевезете свое добро. А разлетится к вам Рудич — вы сумеете его осадить.
— У
меня, — заговорил он, закуривая папиросу, там,
по Яузе, в сторону от дороги к Троице, намечено местечко. Ты московские-то урочища мало знаешь, Сима?
— Чудесное есть местечко… около Свиблова. На лодке можно спуститься
по Яузе… Берега-то все в зелени.
Мне один человек уступит свою дачку… Ему как раз надо ехать на несколько недель в Землю Войска Донского.
— Сядь, сядь! Не бурли! Что это в самом деле, Васенька! Такой дивный вечер, тепло, звездочки вон загораются. На душе точно ангелы поют, а ты со своими глупостями… Зачем
мне твой вексель? Рассуди ты по-купечески… А еще деловым человеком считаешь себя! Выдал ты
мне документ. И прогорел. Какой же нам от этого профит будет? А?..
— Скусно! — выговорила она по-волжски и дурачливо покривила носом. — Господи! Он сконфузился… Что, мол, из Большовой стало. Была великосветская ingenue… а тут вдруг мужик мужиком. Эх, голубчик! С тех пор много воды утекло. Моя специальность — бабы да девки. Вот сегодня в «Ночном» увидите
меня, так ахнете. Это
я у вас на Волге навострилась, от Астрахани до Рыбинска включительно. Ну, садитесь, гость будете!..
Он напомнил ей, как она заболела, а его
по делам услали в Екатеринбург. — Верно, верно. Потом
я об вас часто вспоминала… честно/й человек! Видите, сейчас вас узнала, вспомнила и фамилию, — а память у
меня прескверная становится. Как же вы ко мне-то попали? Это очень, очень мило! Пай-мальчик! За это можно вас поцеловать.
— Кабы ты, — она незаметно перешла на ты, кабы ты был человек серьезный
по этой части, ты бы увидал, через какую
я школу прошла там, в Ростове.
—
По теперешним чувствам господ французов к нам, русским, не мудрено заставить их тряхнуть мошной. Только сдается
мне, Арсений Кирилыч, вся их дружба и сладость
по нашему адресу значит одно: «отшлепай ты вместе с нами немца». А когда мы у него Эльзас и Лотарингию обратно отберем, тогда и дружбу
по шапке!
«Считает
меня пошляком, подумал он, — и, по-своему, прав». —
Я завтра в обратный путь. И весьма рад нашей встрече, Кузьмичев. Как это хорошо, что
меня надоумило поехать на Откос!
Ему бы хотелось поговорить на свою любимую тему; он воздержался, зная, что Серафима не может войти в его душу
по этой части, что она чужда его бескорыстной любви к родной реке и к лесному приволью, где бы он их не встречал. — Что же ты про матушку-то свою не скажешь
мне ничего? Как живет-поживает? Чем занята? Она ведь, сколько
я ее
по твоим словам разумею, — натура цельная и деятельная.
— Охота!.. Так вот, видишь, старец-то, как помирать стал, и оставил мешочек начетчику, разумеется, мужику… фамилию
я забыла… И начал этот мешок с сухариками переходить из рук в руки, от одного начетчика к другому,
по завещанию. Разумеется, прежние — то кусочки, от агнца-то, давно перевелись, а только крошки запекали в просвиры и резали потом на новые кусочки и сушили.
— Нет, Сима, — серьезно и веско сказал Теркин, —
я в эти дела вмешиваться не буду. Мать твоя вольна действовать, как ей совесть указывает.
По миру она не пойдет… У нас есть чем обеспечить ее на старости.
— Не глупости, Серафима, не глупости! — голос его звучал строже. — Это дело нашей совести попросить у нее прощения; мать твоя, наверно, так и поступила; но тут
я замешан.
Я сознательно воспользовался деньгами, взял их у тебя, выдал документ не ей, не Калерии Порфирьевне, а тебе, точно ты их собственница
по праву. Беру всю вину на себя… и деньги эти отдам ей, а не тебе, — не прогневайся!
Не бойся, тебя не выдам; прямо скажу ей, что ты,
по доброте ко
мне, ссудила
меня.
— И вы
меня извините, Василий Иваныч. Мы здесь по-деревенски.
Я и волосы не успела уладить, так
меня потянуло в лес.
— Голубушка вы моя! Не откажите и
меня принять в участники! Хочу, чтоб наша сердечная связь окрепла.
Я по Волге беспрестанно сную и буду то и дело наведываться. И в земстве, и в городском представительстве отыщу людей, которые наверно поддержат вашу благую мысль.
— Калерия Порфирьевна, — выговорил он с некоторым усилием. — Вчера Серафима,
по уходе вашем, начала кидать
мне в лицо ни с чем не сообразные вещи, поторопилась заявить, что она в браке со
мной не нуждается… Гордость в ней только и кипит да задор какой-то…
Я даже и не спохватился…
— А вышло по-другому… Река-то
меня и повернула вспять. Отравляться? Топиться?.. Из-за чего? Из-за того, что мужчины все до одного предатели и вместо любви знают только игру в любовь, рисовку свою поганую, да чванство, да новизну: сегодня одна, завтра другая! Нет! Это мы великосветским барыням да шальным девчонкам предоставим!
— Вот тебе и весь сказ, Вася!.. Вот через что
я перешла, пока вы с Калерией Порфирьевной под ручку
по добрым делам отправлялись. Может, и миловались в лесу, —
мне все равно! Слышишь, все равно!
Теперь она совсем свихнулась и вдобавок пьянчужка,
по собственному сознанию, а с ней у
меня чуть не дошло…
— Вы не бойтесь за
меня! Нехорошо!
Я по глазам вашим вижу — как вы тревожитесь!..
— Наш знакомец, — заговорил еще бойчее настоятель, — извещает
меня про одно дело, касающееся обители, — он повел головою в сторону казначея, — и всячески обнадеживает насчет нашего ходатайства в губернской управе
по вопросу о субсидии для училища. — Казначей крякнул. — Вдвое лестно было познакомиться! — Настоятель повернулся к гостю, указывая на него рукой, прибавил опять в сторону казначея: — Им желательно было и нашу обитель посетить.
— Дел у
меня нет в Кладенце, — тихо начал он и поглядел на обоих монахов. — Это моя родина, и
я ее
по разным причинам упустил из виду.
— Коли вам желательно ознакомиться с нашими посильными трудами,
я с великой радостью… У
меня и к печати приготовлено кое-что для губернских ведомостей. Ежели угодно, так
я велю позвать отца эконома: отец-то казначей должен
по делу маленько отлучиться.
— Весьма! — Настоятель подмигнул. — Сейчас и
по говору увидите. Из здешних же заволжских палестин. Так
я сейчас распоряжусь, Василий Иваныч.
Я по другому совсем обчеству, хоть и одной волости.
— Да и у
меня, милости прошу, вот вся моя хоромина, с диваном!.. Только
по утрам бывает народ, а вечером тишина полная…
Я ведь и сам был вашим постояльцем.
— Отец архимандрит сообщил: вы — хозяин парохода «Батрак».
Я на нем вниз
по Волге бегал. Превосходный ходок! И как все устроено, на американский манер… Вам бы известить
меня депешей. А к начетчику молельни мы тоже можем заехать. Завтра у них утром служба… Силоамский! — крикнул становой в дверь. — Подавать вели извозчику.
— Прошу вас, Марья Евграфовна, — начал Теркин, взволнованный еще сильнее, — будьте со
мной по душе…
Я бы хотел знать положение ваше и Михаила Терентьича.
— Сами видите, батюшка, как живем. Пенсии
я не выхлопотала от начальства. Хорошо еще, что в земской управе нашлись добрые люди… Получаю вспомоществование. Землица была у
меня… давно продана. Миша без устали работает, пишет… себя в гроб вколачивает.
По статистике составляет тоже ведомости… Кое-когда перепадет самая малость… Вот теперь в губернии хлопочет… на частную службу не примут ли. Ежели и примут, он там года не проживет… Один день бродит, неделю лежит да стонет.
Лень, водка, бедность, плутоватость, кумовство… все это есть, и
я,
по крайней молодости своей в ту пору, многого недоглядел.
— Никогда
я не находил препятствия в моих убеждениях, чтобы приблизиться к народу. И здесь это еще легче, чем где-нибудь. Он молебен служит Фролу и Лавру и ведет каурого своего кропить водой, а
я не пойду и скажу ему: извини, милый,
я — не церковный… Это он услышит и от всякого беспоповца… В общем деле они могут стоять бок о бок и поступать по-божески, как это всякий по-своему разумеет.
— Спасибо, Василий Иваныч,
я по вашему делу не гожусь. Видите, каково мое здоровье.
Ей захотелось шепнуть: „
Я знаю,
по какой части!“ — но она побоялась, и когда он взял ее под руку, то в ней уже совсем не было той истомы, какую она ощущала под деревом.
— Все это так, Николай Никанорыч. Но
я от вас не скрою… Платеж процентов
по обоим имениям может поставить
меня…
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.