Неточные совпадения
— Как бы
нам не сесть? — сказал он вполголоса.
— Как же это вы, батенька, ничего
не скажете!.. Я валяюсь в каюте… и
не знаю, что едет с
нами Борис Петрович!
— В том-то и беда, Борис Петрович, что православное-то хрестьянство в каком-то двоеверии обретается. И каждый из
нас, кто сызмальства в деревне насмотрелся на все, ежели он только
не олух был, ничего кроме скверных чувств
не вынес. Где же тут о каком-нибудь руководстве совести толковать?
— И как еще
мы не погорим в такой дьявольской тесноте?.
— Нет,
не нужно. Идите!.. Ведь
мы больше
не увидимся.
Зимой он на свидании с ней в гостинице повел было себя как всякий самолюбивый ухаживатель, начал упрекать ее в том, что она нарочно тянет их отношения,
не верит ему, издевается над ним, как над мальчуганом, все то говорил, чем мужчины прикрывают свое себялюбие и свою чувственность у
нас, в чужих краях, во всем свете, в деревенской хате и в чертогах.
— Ласков… Простил давно. Муженька моего он сразу разгадал и видит, какие у
нас лады… Я ему ничего
не говорю про то, что мои деньги Рудич проиграл. Ты знаешь, Вася, в нашем быту первое дело — капитал. Он меня обвинит и будет прав. Еще добро бы, я сразу души
не чаяла в Рудиче и все ему отдала, — а то ведь я его как следует никогда
не любила… нужды нет, что чуть
не убежала из родительского дома.
— Вася! ты на меня как сейчас взглянул — скажешь: я интересанка!.. Клянусь тебе, денег я
не люблю, даже какое-то презрение к ним чувствую; они хуже газетной бумаги, на мой взгляд… Но ты пойми меня: мать — умная женщина, да и я
не наивность,
не институтка. Только в совете
нам не откажи, когда нужно будет… больше я ни о чем
не прошу.
— Как лист перед травой, — медленно повторила она. — Вася! ты полюбил меня, верю… Но знай одно, — я это говорю перед тем, как быть твоей…
Не можете вы так любить, как
мы любим, когда судьба укажет
нам на человека… Нет!
Не можете!
—
Не следовало бы
нас подводить, господин Теркин.
— Нешто это
не судьба, Фрументий Лукич, что
мы с вами вдруг через десять лет с лишним — и на одном суденышке? Куда изволите следовать? К месту служения своего?
— Чего тут, Ефим Галактионыч! — вмешалась мать. — Н/ешто она что?.. Уж ты
не расстраивай себя… без нужды. Полегче тебе с/едни, вот бы и сказал
нам, какое твое желание.
Но… газеты? Обличительный набат?.. Положим, у
нас клевета и диффамация самый ходкий товар, и на всякое чиханье
не наздравствуешься… Однако
не стали бы из-за одних газетных уток слать три депеши сряду.
—
Мы вот с господином Дубенским рассудили перехватить вас, Арсений Кирилыч, по дороге в усадьбу. Пожалуй, отсюда прямо на чугунку укатите… Вас ждут депеши. С моим личным делом я повременю… А письма моего вы разве
не получили?
— А!.. — окликнул его сзади Усатин. — Вот это чудесно! Какая прохлада!
Мы здесь и закусим… В столовой наверно духота… Только еще рано…
Мы посидим, потолкуем…
Не угодно ли на диван?
— А я весь свой век ворочал делами и в гору шел,
не изменяя тому, что во мне заложили лучшие годы, проведенные в университете. Вот мне и
не хотят простить, что я шестидесятыми годами отзываюсь, что я враг всякой татарской надувастики и рутины… И поползли клопы из всех щелей, — клопы, которым
мы двадцать лет назад пикнуть
не давали. А по нынешнему времени они ко двору.
— Помилуйте! — закричал он и подвинулся к Теркину. — Вы заведуете технической частью в акционерном деле, вы прямо
не замешаны,
не значитесь ни членом правления, ни кассиром, и вдруг, оттого, что дело связано, между прочим, и с производством, по которому
мы давали свою экспертизу, вы сейчас — караул! И готовы стать на сторону тех, кто строчит доносы и бьет набат в заведомо шантажных газетчонках!.. Все это, чтобы выгородить свое цивическое целомудрие, ха, ха!..
— Перед завтраком
мы съездим выкупаться… Вы мне писали… по делу… я ведь, батюшка,
не нашел вашего письма. Теперь я вспомнил наш разговор в «Славянском Базаре»… Вам кредит нужен?
«Разве можно у
нас не быть чем-нибудь, говорила она себе, — если
не хочешь рисковать, что тебя всякий становой оборвет, а то так и засадит в темную?
— Симочка!..
Мы перед Калерией немного провинимся, ежели из этих денег что удержим. Воровать
мы у ней
не будем. Зачем ей этакой капитал?.. Она все равно что Христова невеста… Пущай
мы с тобой про то знаем. Когда нужно, окажем ей пособие.
— Совсем
не знаю. Даже в Сокольниках
не была.
Мы ездили в Москву зимой.
«
Не примет он наших денег. Будет доискиваться,
не украли ли
мы их у Калерии?»
— Видишь… — продолжала Серафима тихо, но тревожнее, чем бы нужно. — После отца осталось… больше, чем
мы с мамашей думали… И никакого завещания он
не оставил.
— Вася! Милый! Зачем так ставить дело?.. Маменька и я вольны распорядиться этими деньгами, как
нам совесть наша скажет…
Мы не ограбим Калерии. Да она первая, коли на то пошло, даст
нам взаймы.
— Почему нет? Небось!
Не ограбят! Да у меня ж ничего и нет. Разве пиджак снимут.
Мы подъедем, я спрыгну. Попрошу огонька. А ты взад и вперед покатайся. Когда я крикну: ау! — подплывай. Ты ведь умеешь грести? Справишься?
— Сядь, сядь!
Не бурли! Что это в самом деле, Васенька! Такой дивный вечер, тепло, звездочки вон загораются. На душе точно ангелы поют, а ты со своими глупостями… Зачем мне твой вексель? Рассуди ты по-купечески… А еще деловым человеком считаешь себя! Выдал ты мне документ. И прогорел. Какой же
нам от этого профит будет? А?..
— Дурачок ты, Вася! Нужды нет, что
мы не венчаны с тобой! Но
нас судьба веревочкой перевязала, слышишь? Муж да жена — одна сатана! Знаешь поговорку?
— Старого! Слышите? Брандахлыста
мы пить
не будем.
— Это — ригорист… почище вас.
Мы с ним расстались. Я на него
не в претензии за то, что он слишком неумеренно испугался уголовщины.
— По теперешним чувствам господ французов к
нам, русским,
не мудрено заставить их тряхнуть мошной. Только сдается мне, Арсений Кирилыч, вся их дружба и сладость по нашему адресу значит одно: «отшлепай ты вместе с
нами немца». А когда
мы у него Эльзас и Лотарингию обратно отберем, тогда и дружбу по шапке!
— Очень может быть, и
не в этом дело. Доход с ренты у них падает; правительство
не желает больше трех процентов платить. А
мы им восемь-десять гарантируем.
— Почему же потеха? — строже спросил он. — Каждый по — своему верит. Лучше это, чем никакого закону
не знать и никакого предела для того зверя, который в
нас сидит.
— Как же… У
нас в Кладенце тоже ведь беспоповцы… Чуть ли
не по беглому священству.
— Нет, Сима, — серьезно и веско сказал Теркин, — я в эти дела вмешиваться
не буду. Мать твоя вольна действовать, как ей совесть указывает. По миру она
не пойдет… У
нас есть чем обеспечить ее на старости.
— Сима! Так неладно… говорить о матери, которая в тебе души
не чаяла. Я ее весьма и весьма понимаю. Она ушла теперь в себя, хочет очиститься от всякой греховной нечистоты, от всякого суетного стяжания. Сухарики или другое что, но это протест совести, и
мы должны отнестись к нему с почтением. Тут
не одно суеверие…
— Как же
нам ее
не принять? — спросил он серьезно, и по его глазам Серафима увидала, что он совсем
не в таких чувствах, как она.
— Полно, Серафима! Это наконец некрасиво! На что ты злишься? Девушка
нас любит, ничего
не требует, хочет, видимо, все уладить мирно и благородно… а
мы, — я говорю:
мы, так как и я тут замешан, —
мы скрыли от нее законнейшее достояние и ни строчки ей
не написали до сегодня. Надо и честь знать.
«Ну, положим, — говорила она мысленно, —
мы с матерью удержали Калерькины деньги; но почему? Потому что
мы считали это обидным для
нас. Опять же я никогда
не говорила ему, что Калерия из этого капитала
не получит ни копейки!.. Поделись! Вот что!..»
— И вы меня извините, Василий Иваныч.
Мы здесь по-деревенски. Я и волосы
не успела уладить, так меня потянуло в лес.
Только, пожалуйста, чтобы промежду
нас как будто ничего и
не было.
Она, точно медоточивая струя, зажурчала: «Что
нам, сестрица, считаться, — Серафима передразнивала голос Калерии, — ежели вы сами признаете, что дяденька оставил вам капитал для передачи мне, это уж дело вашей совести с тетенькой; я ни судиться, ни требовать
не буду.
И она, шельма, раскусила, что ей тягаться с
нами — ничего, пожалуй, и
не получишь.
— Серафима! — остановил ее Теркин и приподнялся в кровати. —
Не говори таких вещей… Прошу тебя честью!.. Это недостойно тебя!.. И
не пытай меня! Нечего мне скрываться от тебя… Если я и просил Калерию Порфирьевну оставить наш разговор между
нами, то щадя тебя, твою женскую тревожность. Пора это понять… Какие во мне побуждения заговорили, в этом я
не буду каяться перед тобой. Меня тяготило… Я
не вытерпел!.. Вот и весь сказ!
Еще она спасибо
нам должна сказать, что
мы в какой-нибудь банк
не положили, а он лопнул бы…
— А за тебя нет? — Она опять подошла к кровати и стала у ног. — Помни, Вася, — заговорила она с дрожью нахлынувших сдержанных рыданий, — помни… Ты уж предал меня… Бог тебя знает, изменил ты мне или нет; но душа твоя, вот эта самая душа, про которую жалуешься, что я
не могу ее понять… Помни и то, что я тебе сказала в прошлом году там, у
нас, у памятника, на обрыве, когда решилась пойти с тобой… Забыл небось?.. Всегда так, всегда так бывает! Мужчина разве может любить, как
мы любим?!
— Но только знай, — вдруг громким и порывистым шепотом заговорила Серафима, — что я
не намерена терпеть у
нас в доме такого царства Калерии Порфирьевны. Пускай ее на Волгу едет и лучше бы сюда
не возвращалась; а приедет да начнет опять свои лукавые фасоны — я ей покажу, кто здесь хозяйка!
— Если ты
не согласишься взять его, Вася, — сказала она с ударением, но без резкости, — я все равно его разорву.
Мы ей должны выдать документ.
«Теперь
нас никто
не разлучит! Ты
не можешь отказать мне!»
— Жаба, что ли. Уж
не знаю, сударыня.
Нам отлучаться
не сподручно, да
мы и Я
не сподручно, да
мы и деревенских — то мало видим. Тоже… народ лядащий!..
— Я и
не ожидала такой неурядицы. Как заброшен у
нас народ! Сотского нет — уехал далеко, на всю неделю; десятского — и того
не добилась. Одни говорят — пьян, другие — поехал в посад, сено повез на завтрашний базар. Урядник стоит за двадцать три версты. Послать некого… да он и
не приедет: у них теперь идет выколачивание недоимок.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как
мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады
мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви
мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Чем меньше женщину
мы любим, // Тем легче нравимся
мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне //
Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.