Неточные совпадения
— Это шерх/ебель, — скажет он вдруг и ткнет
пальцем, длинным и прозрачным,
в рубанок особой фирмы. — Вон тот зынцубель.
— Что кочевряжишься! — крикнул ему кто-то. Ложись!.. Ты думаешь:
в барчуки попал, так тебя и
пальцем не тронь?.. Небось! Будешь знать, паря, как н/абольшим дерзить да потом блажь на себя облыжно напускать.
— Вот видите, — говорил он уже совсем замирающим голосом, — тут…
Пальцем надавите
в правом углу, и отскочит планочка.
—
В клубе… нет, это немыслимо! — Он заходил, все еще с большим
пальцем в выемке жилета. — Нет, у себя,
в нумере…
— Ничего!.. — прервал он Кузьмичева. — Знайте, Андрей Фомич, что Василий Теркин, сдается мне, никогда не променяет вот этого места (и он приложился
пальцем к левой стороне груди) на медный пятак. Да и добро надо помнить! Вы меня понимали и тогда, когда я еще только выслуживался, не смешивали меня с делеческим людом… Андрей Фомич! Ведь
в жизни есть не то что фатум, а совпадение случайностей… Вот встреча с вами здесь, на обрыве Откоса… А хотите знать: она-то мне и нужна была!
Стеснение
в груди не проходило. Стыдно ему стало и за себя: точно он барич какой, презренный трус и неженка, неспособный войти ни
в какую крестьянскую беду. Неужели
в нем не ослабло ненавистничество против мужиков, чувство мести за отца и за себя? Мри они или их ребятишки — он
пальцем не поведет.
Карлик подбежал к ней с другой стороны, схватил за свободную руку и повис на ней. Теркин стал выхватывать у Серафимы кинжал, вырвал с усилием и поранил себя
в промежутке между большим и указательным
пальцами.
И половой указал
пальцем в пол.
Куда? Где у него дом?.. Все разлетелось прахом…
В каких-нибудь две недели. Он начал считать на
пальцах дни с приезда на дачу около посада, и не выходило полного месяца; а со смерти Калерии — всего двенадцать дней: три на дорогу
в Москву, два
в Москве и у Троицы, три на поездку
в Кладенец, да здесь он четвертый день.
В креслице качель сидела и покачивалась
в короткой темной кофточке и клетчатой юбке, с шапочкой на голове, девушка лет восемнадцати, не очень рослая. Свежие щеки отзывались еще детством — и голубые глаза, и волнистые светлые волосы, низко спадавшие на лоб. Руки и ноги свои, маленькие и также по-детски пухлые, она неторопливо приводила
в движение, а
пальцами рук, без перчаток, перебирала, держась ими за веревки, и раскачивала то одной, то другой ногой.
Ручки у нее — диковинные по своим детским размерам, белые и пухленькие, все
в ямках на суставах. Она расправила
пальцы и щелкнула ими. От держания веревок на них оставались следы.
Большая чистоплотность и франтоватость сказывались во всем:
в покрое клетчатого пиджака,
в малиновом галстуке,
в воротничках и манжетах,
в кольцах на длинных, красивых
пальцах.
— Дело житейское, — досказала Павла Захаровна. — Супруг на все сквозь
пальцы смотрел, пока отель-от сам Низовьев не предоставил ему с женой. Нынче и все так. И
в жизни, и
в романах.
— Не пристало. Смысл такой, что
пальца ему
в рот не клади. Эта пословица годится и для барышень. Иван Захарыч, кажется, вполне
в него уверовал.
Этот „хам“ возмущал ее нестерпимо:
в концах ее костлявых
пальцев она ощущала зуд. Мужик, разночинец — и смеет так вести себя!
До самого острога не покидало его жуткое чувство — точно саднило
в груди, и ладони рук горели; даже
в концах
пальцев чувствовал он как будто уколы булавки.
Неточные совпадения
— Как он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность
в своих поступках, — присовокупил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти совсем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за ушами
пальцем.
Подошед к окну, постучал он
пальцами в стекло и закричал: «Эй, Прошка!» Чрез минуту было слышно, что кто-то вбежал впопыхах
в сени, долго возился там и стучал сапогами, наконец дверь отворилась и вошел Прошка, мальчик лет тринадцати,
в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул из них ноги.
Председатель, который был премилый человек, когда развеселялся, обнимал несколько раз Чичикова, произнеся
в излиянии сердечном: «Душа ты моя! маменька моя!» — и даже, щелкнув
пальцами, пошел приплясывать вокруг него, припевая известную песню: «Ах ты такой и этакой камаринский мужик».
Чичиков открыл рот, еще не зная сам, как благодарить, как вдруг Манилов вынул из-под шубы бумагу, свернутую
в трубочку и связанную розовою ленточкой, и подал очень ловко двумя
пальцами.
— Пожалуте-с, пожалуте-с! — говорил у суконной лавки, учтиво рисуясь, с открытою головою, немецкий сюртук московского шитья, с шляпой
в руке на отлете, только чуть державший двумя
пальцами бритый круглый подбородок и выраженье тонкости просвещенья
в лице.