Неточные совпадения
Безумная мистика Церкви дерзала сказать, что Христос был и совершенным
человеком и совершенным Богом, что обе
природы были в Нем совершенно соединены, что воля человеческая была в Нем претворена в волю Пославшего Его; рационалистические ереси всегда говорили, что Христос был только Бог, а человеческая
природа была в Нем призрачна или что Христос был только
человек, что воля в Христе была лишь одна.
Люди «научного» сознания полны всякого рода вер и даже суеверий: веры в прогресс, в закономерность
природы, в справедливость, в социализм, веры в науку — именно веры.
Это — разум вселенский, он так же открывается в
природе и истории, как и в
человеке.
Через отречение от малого разума, от рассудка и приобщение к большому разуму, к Логосу,
человек прозревает сквозь хаос, сквозь фатум
природы Разум мира, Смысл мира.
В древнем, дохристианском мире потому нельзя было овладеть
природой, что она была наполнена духами, от которых
человек зависел.
Таинства древних религий были только природны, в них сказывалась зависимость
человека от
природы.
Чтобы научно познать
природу, овладеть ею и подчинить ее себе,
человек должен был освободиться от духовной власти естества, от трепета перед демонами
природы.
Таинства языческих религий были таинствами зависимости
человека от
природы, таинства же христианской религии — таинства, освобождающие
человека от власти естества.
Человек овладевает
природой, познает ее, освобождается от ее власти.
По нашей вине
природа омертвела, и космическое призвание
человека — микрокосма оживить
природу — макрокосм, вернуть жизнь всей иерархии естества, вплоть до камня.
Связь
человека с будущим человечеством в порядке смертной
природы — фиктивна, иллюзорна; связь эта есть результат гипноза, безумного самообмана.
Напряженно хватаясь за утверждение жизни в
природе, угрожающей со всех сторон уничтожением,
человек теряет сознание и ощущение смысла жизни, он ищет просто жизни и умирает.
Индивидуум вновь обратился к себе, к своему субъективному миру, вошел внутрь; обнажился мир внутреннего
человека, придавленный ложным объективизмом
природы и общества.
Человек перестал понимать, почему он так обижен
природой, почему он страдает и умирает, почему рушатся его надежды, и озлобляется, мечется, отрекается от благородства своего происхождения.
Недостаточно
человека освободить от внешнего насилия, как то думает социальная религия наших дней, нужно освободиться
человеку от внутреннего зла, которое и рождает насильственную связанность
природы и смертоносный ее распад.
Но
человек, занимающий иерархически высшее и центральное положение, призванный быть добрым царем
природы, заразил всю
природу, все иерархически низшие существа грехом и отступничеством и стал рабом той низшей
природы, перед которой так страшно виновен и которую должен оживить.
После грехопадения
человек не может уже свободно, своими естественными человеческими силами спастись, вернуться к первоисточнику бытия, так как не свободен уже:
природа его испорчена, порабощена стихией зла, наполовину перешла в сферу небытия.
Первоначально Бог открывается
человеку в
природе, в творческих силах бытия, полных страшной тайны.
Люди не будут уже поедать друг друга, не будет таких убийств, казней и разбоев, не будет такой тьмы и невежества, такой нужды и беспомощности перед
природой.
Ложь антропологии исторического христианства и антропологии революционного гуманизма разом и обоготворяет
человека, и принижает
человека, но не в силах обожить человеческую
природу.
Еретический рационализм признает Христа или только Богом, или только
человеком, но не постигает тайны Богочеловека, тайны совершенного соединения
природы божеской с
природой человеческой; он признает в Христе одну лишь волю и не постигает совершенного соединения в Христе двух воль, претворения воли человеческой в волю Бога; он готов признать Троичность Божества, но так, чтобы не нарушить закона тождества и противоречия, так, что «один» и «три» в разное время о разном говорят.
В католичестве нет подлинного, изнутри идущего обожествления человеческой
природы, но есть обожествление
человека извне в папизме.
— Не исповедуйтесь, Серж, — говорит Алексей Петрович, — мы знаем вашу историю; заботы об излишнем, мысли о ненужном, — вот почва, на которой вы выросли; эта почва фантастическая. Потому, посмотрите вы на себя: вы от
природы человек и не глупый, и очень хороший, быть может, не хуже и не глупее нас, а к чему же вы пригодны, на что вы полезны?
Неточные совпадения
Тут
человек идет рядом с
природой, с временами года, соучастник и собеседник всему, что совершается в творенье.
Александр Петрович имел дар слышать
природу русского
человека и знал язык, которым нужно говорить с ним.
Словом, все было хорошо, как не выдумать ни
природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду
человека пройдет окончательным резцом своим
природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности.
Поди ты сладь с
человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит
природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперед? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей
природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь русского
человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский
человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.