Неточные совпадения
Я не
хочу писать воспоминаний о событиях жизни моей эпохи, не такова моя главная цель.
Я не
хочу обнажать души, не
хочу выбрасывать во вне сырья своей души.
Наиболее
хотел бы
я воскресить более светлые и творческие периоды моей жизни.
Хотел бы
я, чтобы память победила забвение в отношении ко всему ценному в жизни.
Но так как мои родители жили в Киеве, то
я поступил в Киевский кадетский корпус,
хотя за
мной осталось право в любой момент быть переведенным в пажеский корпус.
Я всегда мечтал о деревне и надеялся, что отец купит новое имение,
хотя бы более скромное.
Брат был человек очень одаренный,
хотя совсем в другом направлении, чем
я, очень добрый, но нервно больной, бесхарактерный и очень несчастный, не сумевший реализовать своих дарований в жизни.
Я всегда чувствовал большое несоответствие между
мной и стилем Браницких,
хотя графиня Браницкая, светски умная и с большим шармом, была со
мной очень мила и тогда, когда
я был уже марксистом и приезжал после споров с Луначарским.
Я принадлежу к «кающимся дворянам»,
хотя одно время усиленно боролся против такой душевной формации.
Я люблю не только красивое в окружающем мире, но и сам
хотел быть красивым.
Я боролся с миром не как человек, который
хочет и может победить и покорить себе, а как человек, которому мир чужд и от власти которого он
хочет освободить себя.
Я бы не мог написать романа,
хотя у
меня есть свойства, необходимые беллетристу.
И самым большим моим грехом, вероятно, было то, что
я не
хотел просветленно нести тяготу этой обыденности, то есть «мира», и не достиг в этом мудрости.
Я, наоборот, никогда не
хотел иметь вид человека, возвышающегося над людьми, с которыми приходил в соприкосновение.
За этим внешним пластом скрывалась, вероятно, гордость, но гордость, которой
я не
хотел обнаружить.
Я никогда не
хотел гордиться перед людьми.
Во
мне вообще мало подпольности,
хотя это совсем не значит, что у
меня мало плохого.
Я бы
хотел в вечной жизни быть с животными, особенно с любимыми.
Во
мне нет ничего от «столпов общества», от солидных людей, от охранителей основ,
хотя бы либеральных или социалистических.
Во
мне всегда было равнодушие ко многому,
хотя я не равнодушный человек.
Я совсем не поддаюсь коллективной заразе,
хотя бы хорошей.
Я был мальчиком очень раннего развития,
хотя и мало способным к регулярному учению.
Внутренний трагизм моей жизни
я никогда не мог и не
хотел выразить.
Я всегда предвидел в воображении конец и не
хотел приспособляться к процессу, который ведет к концу, отсюда мое нетерпение.
Сны вообще для
меня мучительны,
хотя у
меня иногда бывали и замечательные сны.
Я никогда не
хотел связать себя и это, вероятно, ослабило мою активность, ограничивало возможности реализации.
Это, конечно, совсем не значит, что
я не
хотел учиться у других, у всех великих учителей мысли, и что не подвергался никаким влияниям, никому ни в чем не был обязан.
Еще Ибсен имел для
меня большое значение,
хотя и позже.
Более того,
мне часто думалось, что
я не
хочу счастья и даже боюсь счастья.
Я часто отталкивался от мира,
хотел перейти в «монастырь», говоря символически.
Я убежден, что сторонниками ада являются люди, которые его
хотят, для других, конечно.
Я вообще не
хочу писать о своей интимной жизни, о своих интимных отношениях с людьми, менее всего
хочу писать о близких
мне людях, которым более всего обязан.
Иногда
я даже думал, что не люблю женской стихии,
хотя и не равнодушен к ней.
У
меня была страсть к свободе, к свободе и в любви,
хотя я отлично знал, что любовь может быть рабством.
Я и сейчас
хотел бы вновь жить, чтобы вновь и вновь искать истины и смысла.
У
меня всегда было поклонение великим людям,
хотя я выбирал их не среди завоевателей и государственных деятелей.
Я много раз пытался понять и осмыслить процесс своего мышления и познания,
хотя я не принадлежу к людям рефлексии над собой.
Я всегда
хотел уловить характер, индивидуальность предмета мысли и самой мысли.
Я считаю большим приобретением уже то, что лет 30 тому назад
я думал, что знаю гораздо больше, чем это думаю о нынешнем состоянии моих знаний,
хотя за 30 лет мои знания очень возросли.
Хотя я очень многим обязан немецкой идеалистической философии, но
я никогда не был ей школьно привержен и никогда в таком смысле не принадлежал ни к какой школе.
Я всегда
хотел, чтобы философия была не о чём-то, а чем-то, обнаружением первореальности самого субъекта.
Хотя я никогда не был человеком школы, но в философии
я все-таки более всего прошел школу Канта, более самого Канта, чем неокантианцев.
Я никогда, ни в своей философии, ни в своей жизни не
хотел подчиниться власти общего, общеобязательного, обращающего индивидуально-личное, неповторимое в свое средство и орудие.
В этом проблематика Достоевского, Ибсена была моей нравственной проблематикой, как и пережитое Белинским восстание против гегелевского мирового духа, как некоторые мотивы Кирхегардта, которого
я, впрочем, очень поздно узнал и не особенно люблю, как и борьба Л. Шестова против необходимых законов логики и этики,
хотя и при ином отношении к познанию.
Меня всё
хотят отнести к категориям, в которые
я никак вместиться не могу.
Я никогда не
хотел раствориться ни в какой первостихии, стихии ли космической или стихии социального коллектива.
История представлялась
мне наполненной преступлениями и ложью,
хотя я и признавал смысл истории и философию истории считал своей специальностью.
Когда
я еще мальчиком подходил к какому-нибудь государственному учреждению,
хотя бы самому невинному, то
я уже находился в состоянии отвращения и негодования и
хотел разрушения этого учреждения.
Всякое государственное учреждение представлялось
мне инквизиционным, все представители власти — истязателями людей,
хотя в семейных отношениях, в гостиных светского общества
я встречал этих представителей власти как людей часто добродушных и любезных.
Я заметил, что даже революционерам часто импонируют иерархические чины,
хотя и при отрицательном знаке.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы только рыбки!
Я не иначе
хочу, чтоб наш дом был первый в столице и чтоб у
меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти и нужно бы только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза и нюхает.)Ах, как хорошо!
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, —
я не
хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто
хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то
я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально, и почему ж сторожу и не завесть его? только, знаете, в таком месте неприлично…
Я и прежде
хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как
хотите,
я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.