Неточные совпадения
Но эгоцентризм, в котором всегда есть что-то отталкивающее, для
меня искупается
тем, что
я самого себя и свою жизненную судьбу делаю предметом философского познания.
И настоящее осмысливание заключается в
том, чтобы понять все происшедшее с миром как происшедшее со
мной.
Если бы
я писал дневник,
то, вероятно, постоянно записывал в него слова: «
Мне было это чуждо,
я ни с чем не чувствовал слияния, опять, опять тоска по иному, по трансцендентному».
И вместе с
тем я никогда не был человеком политическим.
Главы книги
я распределил не строго хронологически, как в обычных автобиографиях, а по
темам и проблемам, мучившим
меня всю жизнь.
Наибольшую трудность
я вижу в
том, что возможно повторение одной и
той же
темы в разных главах.
Думая о своей жизни,
я прихожу к
тому заключению, что моя жизнь не была жизнью метафизика в обычном смысле слова.
Марсель Пруст, посвятивший все свое творчество проблеме времени, говорит в завершительной своей книге Le temps retrouvé: «J’avais trop expérimenté l’impossibilité d’atteindre dans la réalité ce qui était au fond moi-même» [«
Я никогда не достигал в реальности
того, что было в глубине
меня» (фр.).].
Кроме
того,
я сознаю себя мыслителем аристократическим, признавшим правду социализма.
То, что носит характер воспоминаний и является биографическим материалом, написано у
меня сухо и часто схематично.
Но
то первичное чувство, которое
я здесь описываю,
я не считал в себе христианской добродетелью и достижением.
И это при
том, что
мне очень свойственна человечность.
Но так как мои родители жили в Киеве,
то я поступил в Киевский кадетский корпус, хотя за
мной осталось право в любой момент быть переведенным в пажеский корпус.
Когда
я был в ссылке в Вологде,
то побил палкой чиновника Губернского правления за
то, что
тот преследовал на улице знакомую
мне барышню.
Когда
меня арестовали и делали обыск,
то жандармы ходили на цыпочках и говорили шепотом, чтобы не разбудить отца.
И это и после
того, как
я сознательно порвал с этим миром.
Если не считать моего детства и юности,
то большую часть жизни
я испытывал материальную стесненность, а иногда и критическое положение.
Кроме
того был осел, на котором
я ездил по парку.
Когда
я, будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой,
то не предполагал, что из марксизма могут произойти такие плоды.
К
тому же товарищи иногда насмехались над моими нервными движениями хореического характера, присущими
мне с детства.
Если бы
я не знал с детства французский и немецкий языки,
то, вероятно, с большим трудом овладел бы ими.
Когда
я держал выпускной экзамен по логике,
то я уже прочел «Критику чистого разума» Канта и «Логику» Д.С. Милля.
Вместе с
тем я никогда не мог признать никакого учителя и руководителя занятий.
Когда
я наблюдаю современное поколение молодежи, увлеченное милитаризацией и идеалом военного,
то это вызывает во
мне особенное раздражение, потому что
я получил военное воспитание, испытал на себе военную дисциплину, знаю, что такое значит принадлежать к военному коллективу.
Если
я боюсь смерти,
то не столько своей, сколько близких людей.
Это выражалось и в
том, что
я любил устраивать свою комнату и выделять ее из всей квартиры, не выносил никаких посягательств на мои вещи.
Но
я не был эгоцентриком,
то есть не был исключительно поглощен собой и не относил всего к себе.
Вместе с
тем это мое коренное чувство не следует смешивать с complex d’infériorité [Комплекс неполноценности (фр.).], которого у
меня совсем нет.
С этой
темой связана для
меня роль воображения и мечты.
Это связано с
тем, что
я с болезненной остротой воспринимаю дурной запах мира.
Я полон
тем для романов, и в моей восприимчивости (не изобразительности) есть элемент художественный.
Шатобриана,
то меня поразила одна черта сходства с ним, несмотря на огромное различие в других отношениях.
Мне еще близко
то, что сказал о себе вообще не близкий
мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы, к другому» (фр.).].
Я всегда чувствовал себя далеким от
того, что называют «жизнью».
Я не мог мыслить так, что «плоть» греховна или «плоть» свята,
я мог мыслить лишь о
том, есть ли «плоть» отрицание свободы и насилие или нет.
И самым большим моим грехом, вероятно, было
то, что
я не хотел просветленно нести тяготу этой обыденности,
то есть «мира», и не достиг в этом мудрости.
Когда
мне кто-нибудь говорил, что воздержание от мясной пищи дается трудной борьбой,
то мне это было мало понятно, потому что у
меня всегда было отвращение к мясной пище, и
я должен был себя пересиливать, чтобы есть мясо.
Меня часто в молодости называли Ставрогиным, и соблазн был в
том, что это
мне даже нравилось (например, «аристократ в революции обаятелен», слишком яркий цвет лица, слишком черные волосы, лицо, походящее на маску).
Если гордость была в более глубоком пласте, чем мое внешнее отношение к людям,
то в еще большей глубине было что-то похожее на смирение, которое
я совсем не склонен рассматривать как свою добродетель.
В своих писаниях
я не выражаю обратного
тому, что
я на самом деле.
Я могу себя скрывать, могу прямо выражать свои противоречия, но
мне мало свойственна
та компенсация, которой такое значение придает современная психопатология.
То, что
я мало самолюбив,
я объясняю гордостью.
Я мало интересовался
тем, что обо
мне пишут, часто даже не читал статей о себе.
Когда в каком-нибудь собрании
меня считали очень почтенным и известным,
то я хотел провалиться сквозь землю.
И вместе с
тем эта гиперчувствительность соединялась во
мне с коренной суховатостью моей природы.
То, что называют романтическим отношением к действительности,
мне совершенно чуждо.
Если
меня и можно было бы назвать романтиком, помня об условности этого термина,
то совсем в особом смысле.
Я не мог примириться с
тем, что это мгновение быстро сменяется другим мгновением.
Моя болезнь заключалась в
том, что
я упреждал события во времени.
И вместе с
тем я человек, устремленный к будущему.
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть! Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и
я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, — крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно, что ль, он аль уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот и беда.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за
мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!