Неточные совпадения
Я от многого мог отказаться в жизни, но не во имя долга или
религиозных запретов, а исключительно во имя
свободы и, может быть, еще во имя жалости.
Во мне даже есть большая веротерпимость,
религиозная терпимость, связанная с признанием святыней
свободы совести.
Категория
свободы была основной категорией моего
религиозного мирочувствия и
религиозного мышления.
Если от Мережковского меня отталкивала двойственность, переходящая в двусмысленность, отсутствие волевого выбора, злоупотребление литературными схемами, то от Флоренского отталкивал его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее не восстание, а пассивное мление, отсутствие темы о
свободе, слабое чувство Христа, его стилизация и упадочность, которую он ввел в русскую
религиозную философию.
Для описания своего духовного пути я должен все время настаивать на том, что я изошел в своей
религиозной жизни из
свободы и пришел к
свободе.
Думаю, что мучительный
религиозный путь связан не только с моими внутренними противоречиями, но и с острым чувством зла и безмерностью моей любви к
свободе.
Я старался повысить умственные интересы русской христианской молодежи, пробудить интерес хотя бы к истории русской
религиозной мысли, привить вкус к
свободе, обратить внимание на социальные последствия христианства.
За это мне прощали «гностические», как любили говорить, уклоны моей
религиозной философии, мои недостаточно ортодоксальные мысли о
свободе и творчестве человека.
Я очень ценил и ценю многие мотивы русской
религиозной мысли: преодоление судебного понимания христианства, истолкование христианства как религии Богочеловечества, как религии
свободы, любви, милосердия и особой человечности, более, чем в западной мысли выраженное эсхатологическое сознание, чуждость инфернальной идее предопределения, искание всеобщего спасения, искание Царства Божьего и правды Его.
В последнее время я опять остро чувствую два начала в себе: с одной стороны, аристократическое начало, аристократическое понимание личности и творческой
свободы; с другой стороны, сильное чувство исторической судьбы, не допускающее возврата назад, и социалистические симпатии, вытекающие из
религиозного источника.
Славянофилы и Достоевский всегда противополагали внутреннюю свободу русского народа, его органическую,
религиозную свободу, которую он не уступит ни за какие блага мира, внутренней несвободе западных народов, их порабощенности внешним.
Свободу совести защищает безрелигиозный, холодный к вере мир как формальное право, как одно из прав человека и гражданина; мир же церковный, охраняющий веру, слишком часто и легко свободу совести отрицает и
религиозной свободы боится.
Неточные совпадения
Вера в человека, в его творческую
свободу и творческую мощь возможна лишь для
религиозного сознания, а никогда не для позитивистического сознания, которое смотрит на человека, как на рефлекс материальной среды, природной и социальной.
В этом есть огромная примесь
религиозного натурализма, предшествующего христианской религии духа, религии личности и
свободы.
Славянофилы хотели оставить русскому народу
свободу религиозной совести,
свободу думы,
свободу духа, а всю остальную жизнь отдать во власть силы, неограниченно управляющей русским народом.
В демократиях капиталистических деньги и подкупленная печать могут править обществом и лишать реальной
свободы, между тем как декларация прав человека и гражданина имела
религиозные истоки, она родилась в утверждении
свободы совести реформацией.
Религиозным является и учение о скачке из царства необходимости в царство
свободы.