Неточные совпадения
Из Вавилона регалии на царство достаются православному царю вселенной, так как в Византии
было крушение
веры и царства.
Материализм
был предметом религиозной
веры, и противники его в известную эпоху трактовались как враги освобождения народа.
И наша историософическая мысль
будет протекать в атмосфере глубокого пессимизма в отношении к прошлому и особенно настоящему России и оптимистической
веры и надежды в отношении к будущему.
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее сознание, что
есть в глубине души живое общее сосредоточие для всех отдельных сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его
вере».
Но сейчас нужно отметить, что в России
был двоякий исход философии: «у славянофилов в религию, в
веру, у западников в революцию, в социализм».
При таком философском миросозерцании трудно
было оправдать мессианскую
веру в русский народ, трудно
было обосновать философию истории и этику Герцена.
Но эту бесспорно верную мысль несправедливо противополагать, например, Хомякову, который прежде всего верил в божественные предметы и
был универсалистом в своей
вере.
Одно время К. Леонтьев верил, что на Востоке, в России, возможны еще культуры цветущей сложности, но это не связано у него
было с
верой в великую миссию русского народа.
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной
вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и свою науку, что я знаю заранее, паду на землю и
буду целовать эти камни и плакать над ними — в то же время убежденный всем сердцем своим в том, что все это уже давно кладбище и никак не более».
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую
веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не
будут жечь, никому не
будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения,
будет молить себе конца, и не
будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть; когда не
будет бессмысленных форм и обрядов, не
будет договоров и условий на чувства, не
будет долга и обязанностей, и воля
будет уступать не воле, а одной любви; когда не
будет мужей и жен, а
будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу
быть счастлив без тебя, я
буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
У Тютчева
было целое обоснованное теократическое учение, которое по грандиозности напоминает теократическое учение Вл. Соловьева. У многих русских поэтов
было чувство, что Россия идет к катастрофам. Еще у Лермонтова, который выражал почти славянофильскую
веру в будущее России,
было это чувство. У него
есть страшное стихотворение...
Им овладела социальная утопия, страстная
вера, что не
будет больше богатых и бедных, не
будет царей и подданных, люди
будут братья, и наконец, поднимется человек во весь свой рост.
Герцен оставался верен своему социальному идеалу, но
веры у него не
было, ему
был свойствен исторический пессимизм.
Он имел опыт, которого не имел Белинский, и ему не свойственна
была энтузиастическая
вера последнего.
Толстой совсем не
был последователен, он не умел осуществить своей
веры в жизни и сделал это лишь в конце жизни своим гениальным уходом.
Чтобы слиться с народом и его
верой, он одно время принуждал себя считать православным, соблюдал все предписания православной церкви, но не в силах
был смириться, взбунтовался и начал проповедовать свою
веру, свое христианство, свое Евангелие.
Я верю в истину и справедливость этого учения и торжественно признаю, что
вера без дел мертва
есть и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетенных и слабых и, если нужно, то за них пострадать: такова моя
вера» [См.: А. Воронский. «Желябов».
Христианство
есть не только
вера в Бога, но и
вера в человека, в возможность раскрытия божественного в человеке.
Но
были и такие, которым удавалось соединить совершенную свободу науки с искренней православной
верой.
Но суровость, не допускающая никакой игры избыточных сил,
была связана у него с оптимистической
верой в возможность окончательной победы над смертью, в возможность не только воскресения, но и воскрешения, т. е. активного участия человека в деле всеобщего восстановления жизни.
Вера для Чешковского
есть знание, принятое чувством.
Вера их совсем не
была догматической.
Неточные совпадения
Он
был любим… по крайней мере // Так думал он, и
был счастлив. // Стократ блажен, кто предан
вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
— Да уж в работниках не
будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое, что и не запомним. Уж вот беда-то, что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы
верою вам, ей-богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите принять в последний раз.
— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога. Скажу вам, что я молюсь, — даже и без
веры, но все-таки молюсь. Слышится только, что
есть господин, от которого все зависит, как лошадь и скотина, которою пашем, знает чутьем того, <кто> запрягает.
Вера больна, очень больна, хотя в этом и не признается; я боюсь, чтобы не
было у нее чахотки или той болезни, которую называют fievre lente [Fievre lente — медленная, изнурительная лихорадка.] — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия.
Нынче поутру
Вера уехала с мужем в Кисловодск. Я встретил их карету, когда шел к княгине Лиговской. Она мне кивнула головой: во взгляде ее
был упрек.