Неточные совпадения
Конфликт
свободы и любви, как и
свободы и призвания,
свободы и судьбы, один из самых глубоких в
человеческой жизни.
Революционеры не любили
свободы духа, отрицали права
человеческого творчества.
Свобода и независимость
человеческой личности от объектного мира и есть её богочеловечность.
Человек подвергается насильственной социализации, в то время как личность
человеческая должна быть в свободном общении, в свободной общности, в коммюнотарности, основанной на
свободе и любви.
Это и создало ложный объективный иерархизм, противоречащий достоинству и
свободе человеческой личности.
Можно глубже сказать: бытие есть отчуждение и объективация, превращение
свободы в необходимость, индивидуального в общее, личного в безличное, торжество разума, потерявшего связь с
человеческим существованием.
Власти космически-органического над
человеческим духом нужно противоставлять не механически-техническое, не рационализацию, а
свободу духа, начало личности, не зависящее ни от организма, ни от механизма.
Она имеет положительное значение, когда вечными началами признается
свобода, справедливость, братство людей, высшая ценность
человеческой личности, которую нельзя превращать в средство, и имеет отрицательное значение, когда такими началами признаются относительные исторические, социальные и политические формы, когда эти относительные формы абсолютизируются, когда исторические тела, представляющиеся «органическими», получают санкцию священных, например монархия или известная форма собственности.
Подлинный аристократизм есть не что иное, как достижение духовной
свободы, независимости от окружающего мира, от
человеческого количества, в какой бы форме оно ни явилось, как слушание внутреннего голоса, голоса Бога и голоса совести.
Одна из
человеческих иллюзий есть уверенность, что индивидуализм есть противоположение индивидуального человека и его
свободы окружающему миру, всегда стремящемуся его насиловать.
Это государство было абсолютным и отрицало всякую независимость и
свободу человеческой личности Оно было разом и прообразом средневековой теократии, и прообразом современного тоталитарного государства и государства коммунистического.
Да и большая часть анархических учений противопоставляет не
свободу человеческой личности власти общества и государства, а
свободу народной стихии власти государства, оставляя народный коллектив безраздельным господином.
Любовь к
свободе, с которой связано все достоинство человека, не есть либерализм, демократия или анархизм, а нечто несоизмеримо более глубокое, связанное с метафизикой
человеческого существования.
Нужна героическая любовь к
свободе, утверждающая достоинство каждого
человеческого существа и каждого существа вообще, исполненная жалости и сострадания, но чуждая ложной сентиментальности.
Обоснование государственного величия и могущества на садических инстинктах есть просто крайняя форма утери
свободы, личности и образа
человеческого в объективированном мире.
Часто забывают, что
свобода есть не только
свобода в обществе, но и
свобода от общества, граница, которой не хочет признать общество в отношении
человеческой личности.
Буржуазность есть утеря
свободы духа, подчинение
человеческого существования детерминизму.
Он восклицает: «Не будет миру
свободы, пока все религиозное, политическое не превратится в
человеческое, простое», и «Мало ненавидеть корону, надобно перестать уважать и фригийскую шапку; мало не признавать преступлением оскорбления величества, надобно признавать преступлением salus populi [Благо народа (лат.).]».
Но в эпоху своего торжества революции истребляют
свободу без остатка, допускают её гораздо меньше, чем эпохи дореволюционные, и деятели революции, ставшие у власти, бывают свирепыми, жестокими и запятнывают себя
человеческой кровью.
Насилие никогда не приводит к
свободе, ненависть никогда не приводит к братству, отрицание
человеческого достоинства за враждебной частью человечества никогда не приведет к всеобщему утверждению
человеческого достоинства.
Мировая литература имеет огромное значение в борьбе за
свободу человеческих чувств, а не половых страстей, как клеветали на нее.
Вокруг искусства людьми, которые более потребители, чем творцы, создается отвратительная снобическая атмосфера, которая свидетельствует о рабстве человека, об утрате
свободы духа вследствие душевных усложнений и уточнений, вследствие найденной возможности жить пассивными отражениями, при сознании большей высоты и значительности этой жизни, чем жизнь обыденных людей,
человеческих масс.
Красота есть прорыв, она дается духовной борьбой, но это прорыв не к вечному, неподвижному миру идей, а к миру преображенному, который достигается
человеческим творчеством, к миру небывшему, не к «бытию», а к
свободе.
Неточные совпадения
Если мы скажем и утвердим ясными доводами, что ценсура с инквизициею принадлежат к одному корню; что учредители инквизиции изобрели ценсуру, то есть рассмотрение приказное книг до издания их в свет, то мы хотя ничего не скажем нового, но из мрака протекших времен извлечем, вдобавок многим другим, ясное доказательство, что священнослужители были всегда изобретатели оков, которыми отягчался в разные времена разум
человеческий, что они подстригали ему крылие, да не обратит полет свой к величию и
свободе.
— Он говорит, что внутренний мир не может быть выяснен навыками разума мыслить мир внешний идеалистически или материалистически; эти навыки только суживают, уродуют подлинное
человеческое, убивают
свободу воображения идеями, догмами…
— Нам необходима борьба за
свободу борьбы, за право отстаивать
человеческие права, — говорит Маракуев: разрубая воздух ребром ладони. — Марксисты утверждают, что крестьянство надобно загнать на фабрики, переварить в фабричном котле…
Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку и слезы потекли по ее лицу. Напротив того, трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о
свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия
человеческого.
Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: «Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом
свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не было для человека и для
человеческого общества невыносимее
свободы!