Неточные совпадения
Начало
же равенства само по себе не имеет самостоятельного значения,
оно подчинено свободе и достоинству личности.
Свободный
же существует сам по себе,
он имеет в себе своё качество без коррелятивности с противоположным
ему.
Если
же человек остается существом материальным и экономическим, духовная
же его природа признается иллюзией сознания, обманной идеологией, то человек остается рабом и раб по природе.
Та
же сила, которой
он порабощает другого, порабощает и
его самого.
Вождь толпы находится в таком
же рабстве, как и толпа,
он не имеет существования вне толпы, вне рабства, над которым
он господствует,
он весь выброшен вовне.
Высшую ценность — человеческую личность не хотели признавать, ценность
же низшую — государство с
его насилием и ложью, с шпионажем и холодным убийством почитали высшей ценностью и рабьи поклонялись ей.
Патриархальная
же концепция Бога зависит от социальных родовых отношений и
их отражает.
Крайние формы унижения человека, признание
его ничтожества есть такой
же пантеизм, как и утверждение божественности человека, признание
его эманацией Божества.
Природа
же, как субъект, есть внутреннее существование космоса, есть
его экзистенциальность, а следовательно, и свобода.
Если принять сделанное нами различение между индивидуумом и личностью, то можно сказать, что только индивидуум есть часть общества и подчинен
ему, личность
же не есть часть общества, наоборот, общество есть часть личности.
Человек есть организм, общество
же его орган, а не наоборот.
Социальный иерархизм представлялся организмом лишь в силу игры в аналогию, в действительности
он организовывался так
же, как и общество, которое считается механическим.
В познании
же обнаруживается соединяющий логос, но раскрывается
он ступенно, в зависимости от духовного состояния и духовной общности.
Народная масса в прошлом имела свою духовную культуру, основанную на религиозной вере, массы
же в этот переходный период лишены всякой духовной культуры, и
они дорожат только мифами и символами, которые
им демагогически внушены, мифами и символами национальными и социальными, расы, нации, государства, класса и пр.
Христиане
же искали все, что приложится,
они испугались, пришли в ужас, что искание царства Божьего окажется разрушительным для царства мира.
От французской революции получил
он идеи мировой демократии, соединенных штатов Европы, сам
же присоединил к этому демоническую волю к могуществу и пожирающий империализм, который
его и погубил.
Сама
же война носит характер, не оставляющий места для героизма и в
нем не нуждающийся.
Он настаивает, что эгоизм национальный (= национализму) столь
же предосудителен с христианской точки зрения, как и эгоизм личный.
И тем не менее в объективной действительности «классовый» интерес может быть более человеческим, чем интерес «национальный», т. е. в
нем может быть речь о попранном достоинстве человека, о ценности человеческой личности, в «национальном»
же интересе может речь идти об «общем», не имеющем никакого отношения к человеческому существованию.
Социализм (не коммунистического, т. е. не фашистского, типа) интересуется людьми, ценностью человека, если
он не искажен ложным миросозерцанием, национализм
же людьми не интересуется, для
него высшая ценность не человек, а объективированные коллективные реальности, которые есть не существование, а принцип.
Возможен национал-социализм, но в
нем более человеческим является элемент социальный, элемент
же расово-националъный означает дегуманизацию.
Национальное самомнение и эгоизм так
же греховны и глупы, как личное самомнение и эгоизм, но последствия
их гораздо более роковые.
Ошибочно и поверхностно думать, что защита немца, француза или русского есть защита конкретного существа, защита
же человека, всякого человека, потому что
он человек, есть защита абстракции.
Защита национального человека есть защита отвлеченных свойств человека, и притом не самых глубоких, защита
же человека в
его человечности и во имя
его человечности есть защита образа Божия в человеке, т. е. целостного образа в человеке, самого глубокого в человеке и не подлежащего отчуждению, как национальные и классовые свойства человека, защита именно человека как конкретного существа, как личности, существа единственного и неповторимого.
Его интересы индивидуальные, сознание
же его коллективное.
Судьбу буржуа нужно понимать динамически,
он не всегда был один и тот
же.
Будущего, в котором должна осуществиться высокая цель, никогда не наступает, в
нем опять будут те
же отвратительные средства.
Бог
же действует лишь в свободе, лишь в субъективности,
Он не действует в объективном и детерминированном мире.
Когда обвиняют рабочих в том, что
они не понимают верховной ценности личности, подозрительно относятся к правде персонализма и полагаются исключительно на коллективы, то забывают, что изолированный рабочий совершенно беспомощен и раздавлен, в профессиональном
же союзе или социалистической партии
он делается силой и может бороться за улучшение своего положения.
Социализм
же заключает в себе элемент пессимистический, социализм не хочет возлагаться на свободную игру сил в социально-экономической жизни,
он пессимистически оценивает последствия свободы в хозяйственной жизни.
Можно было бы сказать, что крестьянин ближе к истокам мира, пролетарий
же ближе к концу мира, в
нем есть что-то эсхатологическое.
Когда
же пол находит себе выход вне порождения других людей, грядущих поколений, то
он легко сбивается на разврат и болезненно поражает целость личности.
Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь
его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то
же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был
он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Но в
них не видно перемены; // Всё в
них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот
же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот
же друг мосье Финмуш, // И тот
же шпиц, и тот
же муж; // А
он, всё клуба член исправный, // Всё так
же смирен, так
же глух // И так
же ест и пьет за двух.
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз //
Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. //
Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та
же, как была.
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет
же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что,
он с виду как? бодр? держится еще на ногах?