Неточные совпадения
Но современный познающий, поставивший себя вне-бытия, не может стать предметом познания, ибо предметом познания может быть лишь бытие, в бытие
же он не входит и не хочет войти, не хочет, чтобы познание
его было актом в бытии, в жизни.
Как
же он может быть к этому слеп и глух и утверждать автономию философского познания против того, что
ему открывается?
И отличие это в том, что философия исследует человека из человека и в человеке, исследует
его как принадлежащего к царству духа, наука
же исследует человека как принадлежащего к царству природы, т. е. вне человека, как объект.
Человек
же погружен в жизнь, в первожизнь, и
ему даны откровения о мистерии первожизни.
Познающий
же субъект не есть бытие, субъект гносеологичен, а не онтологичен,
он есть идеальные логические формы, совсем не человеческие, связь которых с человеком остается непонятной.
Бога
же мы не можем создавать, мы можем только к
нему приобщиться, можем служить
ему своим творческим деянием, отвечать на
его призыв.
Духовная
же жизнь совсем не противоположна жизни душевной и телесной и совсем не отрицает ее, а означает вступление
их в иной план бытия, приобретение
ими высшей качественности, движение к высотам, к тому, что есть сверх-жизнь, сверх-природа, сверх-бытие, сверх-Божество.
Рождение в мире всегда есть распадение и движение по линии дурной бесконечности, в Боге
же оно не означает распадения.
Творить
же он должен сообразно идее человека, по призванию, сообщенному
ему Творцом.
Учение
же о грехопадении бросает иной свет на открывшееся в человеке подполье, на преступные инстинкты в
его бессознательном.
Но сейчас
же мы должны признать, что
Он не есть добро, а сверх-добро, так как к
Нему категория добра неприменима.
Но как ни преувеличивает
он значение Эдипова комплекса,
он все
же прикасается в этой точке к какой-то древней истине.
Не из мрамора
же возникает творческий замысел скульптора, и
он не может целиком определяться другими статуями или человеческими телами, которые скульптор наблюдал и изучал.
Когда любящий стремится к соединению с любимой женщиной, то
он стремится совсем не к наслаждению и счастью, а к обладанию этой женщиной, которое представляется
ему ценностью и благом, счастье
же и наслаждение могут быть лишь последствием этого обладания, как, впрочем, может быть и страдание, и мучение, и даже в большинстве случаев так бывает.
Так
же как невозможно эстетическое созерцание полового акта, так
же невозможна и рефлексия сознания о
нем.
Телеологическая точка зрения, соединенная с учением о свободе воли, может быть формулирована так: человек должен подчинить свою жизнь поставленной
ему верховной цели и ей иерархически подчинить все остальные нижепоставленные цели, свобода
же воли дает
ему возможность подчинить свою жизнь этому верховному благу.
В действительности
же человек делает добрые дела, потому что
он хорош.
Великую
же заслугу католической церкви
он видит в том, что она превратила анархическую, разрушительную силу христианства в силу организующую.
«Ищите
же прежде Царства Божия и правды
Его, и это все приложится вам».
Мир
же прежде всего уважает богатых, воздает
им почести, считает
их первыми.
Мир
же прежде всего любит суд и нуждается в суде и плохо понимает спасение, хотя нуждается в
нем более всего.
Когда
же он чувствует наслаждение от творческого акта, открывающего истину, создающего красоту или излучающего любовь на другого человека,
он вспоминает о рае.
Творчество щедро, жертвенно,
оно отдает свою силу, похоть
же всего требует для себя, она жадна и ненасытима, вампирична.
Когда
же он им обладает,
он пресыщается и испытывает скуку и пустоту.
Через воображение создаются болезни и психозы человека, и через воображение
же они могут и излечиваться.
С прошлым
же мы ничего не можем сделать, можем лишь вспоминать о
нем или с благодарностью и почитанием, или с раскаянием и негодованием.
Так
же ценности порядка религиозного, связанные со спасением человека для вечности и достижением
им совершенства, перестают быть выделенными в особую область, как бы извне господствующую над всей жизнью, и распространяются на всю полноту жизни как глубочайшая основа всей жизни.
И эта условная ложь есть способ самосохранения этих группировок, правда
же может повести к
их разложению.
С объективной точки зрения пафос ортодоксии есть явление социального порядка,
он порожден социальной обыденностью, обязанностью в данной группировке исповедовать одно и то
же и принуждать других к этому исповеданию.
Русский коммунист так
же отыскивает «еретиков» и так
же поступает с
ними, как в прежнее время верующие, ортодоксальные христиане.
В страхе
же человек совсем не переживает аффекта стояния перед бездной, перед тайной, перед бесконечностью, наоборот,
он погружен в низший, обыденный, посюсторонний мир.
Греховность
же и ужас страстей совсем не в
их первоначальной стихийной силе, не в
их онтологическом ядре, наоборот, в этом
их правда, а в
их уклоне к эгоцентрической одержимости, к созданию фантазм, в которых бытие переходит в небытие.
Человек, стремящийся к осуществлению какой-нибудь утопической идеи во что бы то ни стало, может быть бескорыстным и руководиться мотивами, которые признаются нравственными, —
он стремится к совершенной жизни, но
он все
же эгоцентрик и может стать нравственным идиотом, потерять различие между добром и злом.
Совершенно так
же похоть пола, похоть сладострастия создает свой фантасмагорический мир, отрывающий человека от реальности и порабощающий
его.
Мнительный человек есть фантаст и воображает бытие как источник заразы,
он такой
же фантаст, как ревнивец, завистник или развратник.
В чем
же источник фантазмов, как понять
их происхождение?
Такую
же роль
оно играет и в любви.
Такова
же и
его роль в любви.
Гнев
же может быть любовью, проявленной в темной и страстной стихии, но обман гнева в том, что
он дает часто иллюзорное ощущение силы, могущества.
Властолюбие и тиранство, неуважение к человеческой личности и свободе может проявляться в государстве демократическом в той
же степени, как и в государстве монархическом, а в государстве коммунистическом
оно достигает высочайшей степени.
Ценность личности иерархически есть более высокая ценность, чем ценность государства, — личность принадлежит вечности, государство
же времени, личность несет в себе образ и подобие Божье, государство
же этого образа и подобия не имеет, личность идет к Царству Божьему и может войти в
него, государство
же никогда в Царство Божье не войдет.
Но эта
же человеческая личность, если она действует как государство, как
его орган, не только может убивать, но даже должна убивать, и это не только не считается грехом, но считается долгом.
Нравственный акт был бы чистым и абсолютным лишь в том случае, если бы в мире не было злой воли и
ему навстречу шли столь
же чистые и абсолютные нравственные акты.
Смысл
же войны, как и всех больших исторических событий, обычно бывает совсем не тот, какой вкладывают в
него активные деятели этих событий.
Но от рыцарства
же пошел нравственный институт дуэли, который основан на нехристианском, родовом понятии чести, охраняемой кровью, и
он представляет парадокс в христианском мире.
В «холодном чудовище» — государстве, казнящем бесстрастно и беззлобно, все
же действуют живые люди,
их инстинкты, чувства и помыслы.
Не палач
же, рубящий голову, который сам есть жертва, ибо от
него требуют отказа от образа и подобия Божьего в человеке.
Таким
же тираном и насильником является общество и государство, когда
им приписывается абсолютное право собственности.
В действительности
же они особенно подвержены греховности и вносят греховную похоть в свою власть и в свой авторитет.
Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь
его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то
же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был
он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Но в
них не видно перемены; // Всё в
них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот
же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот
же друг мосье Финмуш, // И тот
же шпиц, и тот
же муж; // А
он, всё клуба член исправный, // Всё так
же смирен, так
же глух // И так
же ест и пьет за двух.
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз //
Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. //
Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та
же, как была.
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет
же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что,
он с виду как? бодр? держится еще на ногах?