В «Подростке», как и в «Бесах», как и во многих других произведениях, Достоевский прибегает к такому художественному приему, что действие романа начинается после того,
как в жизни героев происходит что-то очень важное, определяющее дальнейшее течение событий.
Неточные совпадения
Толстой всю
жизнь искал Бога,
как ищет его язычник, природный человек, от Бога
в естестве своем далекий.
Этот процесс отчуждения от человека его глубинного духовного мира начинается
в религиозно-церковной сфере,
как отдаление
в исключительно трансцендентный мир своей
жизни духа и создания религии для души, устремленной к этому отнятому у нее духовному миру.
И кто знает, может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается
в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать
в самой
жизни, а не собственно
в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что,
как дважды два четыре, т. е. формула, а ведь дважды два четыре есть уже не
жизнь, господа, а начало смерти» (курсив мой. — Н.Б.).
И Достоевский показывает,
как человек, когда его насильственно втискивают
в рассудочные рамки и
жизнь его распределяют по таблицам, «нарочно сумасшедшим на этот случай сделается, чтобы не иметь рассудка и настоять на своем».
Трагедия полярности уходит
как бы
в самую глубь божественной
жизни.
Достоевский хотел сказать, что всякий человек и его
жизнь в том лишь случае имеет безусловное значение и не допускает обращения с ним
как со средством для каких-либо идей или интересов, если он — бессмертное существо.
И всю
жизнь спрашивал Достоевский,
как в сне Мити: «Почему это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно дитя, почему голая степь, почему они не обнимаются, не целуются, почему не поют песен радостных, почему они почернели так от черной беды, почему не кормят дитя?» Но Достоевский менее всего может быть назван сентиментальным, слащавым и расслабляющим гуманистом.
Они возлюбили бы и землю и
жизнь неудержимо и
в той мере,
в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью.
Так
как нет смысла
жизни и нет вечности, то остается людям прилепиться друг к другу,
как в утопии Версилова, и устроить счастье на земле.
«Мы заставим их работать, но
в свободные от труда часы мы устроим им
жизнь,
как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками.
Мы заставим их работать, но
в свободные от трудов часы мы устроим их
жизнь,
как детскую игру, с детскими песнями, хором, детскими плясками…
Какая-то
как бы идея воцарилась
в уме его — и уже на всю
жизнь и на веки веков.
Реализм действительной
жизни,
как любил говорить Достоевский, действительность человеческой природы более трагичны, заключают
в себе большие противоречия, чем это представляется гуманистическому сознанию.
— Большинство людей только ищет красоту, лишь немногие создают ее, — заговорил он. — Возможно, что в природе совершенно отсутствует красота, так же
как в жизни — истина; истину и красоту создает сам человек…
— Хорошо, очень хорошо, — возразил с энергией Крупов, — это такой случай,
какого в жизнь не видал. Истинно думал, что мать и ребенок пропадут; бабка пренеловкая, у меня и руки стары, и вижу нынче плохо. Представьте, пуповина…
И
как в жизни отдельного человека бывают такие времена, когда ребенок становится юношей и не может уже жить попрежнему, и юноша становится зрелым мужем, и зрелый муж стариком, так и всё человечество переживает разные возрасты.
Наука не позволяет нам также сделать скачок от времени Петра Великого ко времени Екатерины II; она заставляет нас с особенным любопытством углубиться в изучение этого периода — посмотреть, как Россия продолжала жить новою жизнью после Петра Великого, как разбиралась она в материале преобразований без помощи гениального императора, как нашлась в своем новом положении, с его светлыми и темными сторонами, так
как в жизни человека и в жизни народов нет возраста, в котором не было бы и тех и других сторон.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот
как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила
жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Но те, которым
в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник
жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.