Неточные совпадения
—
Да то же, что со мной
и с тобой, — ответил я ему.
— Верно, такой баба много есть. — Он даже плюнул с досады
и продолжал: — Бедный старик! Бросил бы он эту бабу, делал бы оморочку
да кочевал бы на другое место.
Выступление. — Дерсу находит отряд по следам. — Река Иодзыхе
и река Литянгоу. — Притоки реки Иодзыхе. — Лудева. — Тайга. — Пауки. — Да-Синанца
и ее притоки. — Затяжные дожди. — Горбатый таз
и его семья. — Бегство их от китайцев. — Сон Дерсу
и поминки по усопшим.
В этот день мы дошли до того места, где Синанца разделяется надвое: Да-Синанцу [Да-си-нань-ча — большой юго-западный приток (развилина).]
и Сяо-Синанцу [Сяо-си-нань-ча — малый юго-западный приток.]. Первая является главной рекой, вторая — ее притоком.
За рекой Кудя-хе тропа переваливает через небольшой мысок
и спускается в долину другой горной речки — Тавайзы [Да-вай-цзы — большой заливчик.] (по-удэгейски Омуски) — длиной 7–8 км.
Тазы на Такеме те же, что
и в Южно-Уссурийском крае, только менее подвергшиеся влиянию китайцев. Жили они в фанзах, умели делать лодки
и лыжи, летом занимались земледелием, а зимой соболеванием. Говорили они по-китайски, а по-удэгейски знали только счет
да отдельные слова. Китайцы на Такеме были полными хозяевами реки; туземцы забиты
и, как везде, находились в неоплатных долгах.
Следующие 4 дня были посвящены осмотру рек Тахобе
и Кумуху. Сопровождать нас вызвался младший из солонов,
Да Парл. Это был молодой человек крепкого телосложения, без усов
и бороды. Он держал себя гордо
и свысока посматривал на стрелков. Я невольно обратил внимание на легкость его походки, ловкость
и изящество движений.
Я, Дерсу
и Да Парл впереди, а Захаров
и Аринин шагах в 15 сзади.
Вечером солон убил белку. Он снял с нее шкурку, затем насадил ее на вертел
и стал жарить, для чего палочку воткнул в землю около огня. Потом он взял беличий желудок
и положил его на угли. Когда он зарумянился, солон с аппетитом стал есть его содержимое. Стрелки начали плеваться, но это мало смущало солона. Он сказал, что белка — животное чистое, что она ест только орехи
да грибки,
и предлагал отведать этого лакомого блюда. Все отказались…
Собирая дрова, я увидел совсем в стороне, далеко от костра, спавшего солона. Ни одеяла, ни теплой одежды у него не было. Он лежал на ельнике, покрывшись только одним своим матерчатым кафтаном. Опасаясь, как бы он не простудился, я стал трясти его за плечо, но солон спал так крепко, что я насилу его добудился.
Да Парл поднялся, почесал голову, зевнул, затем лег опять на прежнее место
и громко захрапел.
На самом перевале стояла маленькая китайская кумирня со следующей надписью: «Си-жи Циго вей-дассу-ай. Цзинь цзай
да цинь чжей шай линь». (В древности в государстве Ци был главнокомандующим; теперь, при Дациньской династии, охраняет леса
и горы.)
Горный хребет с правой стороны реки называется Олонцынза
и имеет две видные вершины: Дангоза
и Цамодынза. Отроги последних оканчиваются около реки скалистыми обрывами Чжагали, Хонкони
и Дайгу [Да-я-гоу — большая разветвляющаяся долина.].
Обогнув гору Даютай, Алчан, как уже выше было сказано, входит в старое русло Бикина
и по пути принимает в себя с правой стороны еще три обильных водой притока: Ольду (по-китайски Култухе), Таудахе [Да-ю-тай — большая старинная башня.]
и Малую Лултухе. Алчан впадает в Бикин в 10 км к югу от станции железной дороги того же имени. Долина его издавна славится как хорошее охотничье угодье
и как место женьшеневого промысла.
От Тугулу Бикин делает довольно большой изгиб к югу, затем поднимается к северо-западу
и потом уже все время течет на запад. Ниже Тугулу в Бикин впадают: справа — речки Дзахали, Дзамацигоуза (где отпечатки лошадиных копыт на грязи), Мадагоу (большая падь семьи
Да), Саенгоу (Шаньянь-гоу) (козья долина), Дагоу (большая долина), Рхауза
и Цамондынза; слева — Хубиа-са (Чуб-гу-цзай — место, где появляются черви)
и Дауден (по-китайски Даянгоу — большая солнечная долина).
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
С душою, полной сожалений, //
И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: //
И нас пленяли вдалеке // Рожок
и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!