Неточные совпадения
Так было и с Сашею Погодиным, юношею красивым
и чистым: избрала
его жизнь на утоление страстей
и мук своих, открыла
ему сердце для вещих зовов, которых не слышат другие,
и жертвенной кровью
его до краев наполнила золотую чашу.
Но эпидемия прошла мимо,
и вообще Саша
был совершенно здоров, рос крепко
и хорошо, как
и его младшая сестренка, нежный
и крепкий цветочек на гибком стебельке, — а то темное в глазах, что
так ее испугало, осталось навсегда
и не уходило.
Были и еще минуты радостного покоя, тихой уверенности, что жизнь пройдет хорошо
и никакие ужасы не коснутся любимого сердца: это когда Саша
и сестренка Линочка ссорились из-за переводных картинок или вопроса, большой дождь
был или маленький,
и бывают ли дожди больше этого. Слыша за перегородкой
их взволнованные голоса, мать тихо улыбалась
и молилась как будто не вполне в соответствии с моментом: «Господи, сделай, чтобы всегда
было так!»
Но у генерала, на которого она
так походила, при всех
его достоинствах, не
было никаких талантов, — Линочка же вся
была прожжена, как огнем, яркой
и смелой талантливостью.
Такие же глаза
были и у Саши, а смуглостью своей
он удивлял даже
и мать: лицо еще терпимо, а начнет менять рубашку — смотреть смешно
и странно, точно
и не сын, а совсем чужой
и далекий человек.
А в осенние темные ночи
их ровный гул наполнял всю землю
и давал чувство
такой шири, словно стен не
было совсем
и от самой постели, в темноте, начиналась огромная Россия.
Даже Линочка в
такие ночи не сразу засыпала
и, громко жалуясь на бессонницу, вздыхала, а Саша, приходилось, слушал до тех пор, пока вместо сна не являлось к
нему другое, чудеснейшее: будто
его тело совсем исчезло, растаяло, а душа растет вместе с гулом, ширится, плывет над темными вершинами
и покрывает всю землю,
и эта земля
есть Россия.
Это
было за семь лет до Саши,
и генерал тогда сильно
и безобразно
пил — даже до беспамятства
и жестоких, совершенно бессмысленных поступков, не раз приводивших
его на край уголовщины;
и случилось
так, что, пьяный,
он толкнул в живот Елену Петровну, бывшую тогда на седьмом месяце беременности,
и она скинула мертвого ребенка, первенца, для которого уже
и имя мысленно имела: Алексей.
Оба испугались. Мама, обыкновенная мама,
такой живой человек, которого только сейчас нет дома, но вот-вот
он придет, —
и вдруг похожа на икону! Что же это значит?
И вдруг она совсем
и не придет: заблудится ночью, потеряет дом, пропадет в этом ужасном снегу
и будет одна звать: «Саша! Линочка! Дети!..»
Но это
были пустяки, а, в общем, все дети
были так хороши, что хотелось только глядеть на
них из уголка
и радоваться.
— Ты не знаешь, я не умею говорить, но приблизительно
так они, то
есть я думаю. Это твоя красота, —
он повел плечом в сторону тех комнат, — она очень хороша,
и я очень уважаю в тебе эти стремления; да мне
и самому прежде нравилось, но она хороша только пока, до настоящего дела, до настоящей жизни… Понимаешь? Теперь же она неприятна
и даже мешает. Мне, конечно, ничего, я привык, а
им трудно.
Бога ради, потуши свечку! — взмолилась она, тихо позванная Сашей;
и вначале все путала, плакала,
пила воду, расплескивая ее в темноте, а когда Саша опять зажег-таки свечу, Елена Петровна подобралась, пригладила волосы
и совсем хорошо, твердо, ничего не пропуская, по порядку рассказала сыну все то, чего
он до сих пор не знал.
Молчал
и Саша, обдумывая. Поразил
его рассказ матери;
и то, что мать, всегда
так строго
и даже чопорно одетая,
была теперь в беленькой, скромной ночной кофточке, придавало рассказу особый смысл
и значительность — о самой настоящей жизни шло дело. Провел рукой по волосам, расправляя мысли,
и сказал...
Плохо доходили до сознания слова, да
и не нужны
они были: другого искало измученное сердце — того, что в голосе, а не в словах, в поцелуе, а не в решениях
и выводах.
И, придавая слову «поцелуй» огромное, во всю жизнь, значение, смысл
и страшный
и искупительный, она спросила твердым, как ей казалось, голосом,
таким, как нужно...
И так страшен
был его рев, что Саша очнулся
и увидел, что за окнами уже светло, а во рту у
него потухшая папироса. Вынул папиросу
и крепко, без сновидений, уснул.
Покорно забирая влево, Колесников увидел, что на крыльцо вышла худая, красивая, немолодая барыня
и тоже смотрит на
него,
и так было неловко от одной барышни, а тут еще
и эта. Но все-таки дошел
и даже поклонился, а то все боялся, что забудет.
После столовой в комнате у Саши можно
было ослепнуть от солнца. На столе прозрачно светлела хрустальная чернильница
и бросала на стену два радужных зайчика;
и удивительно
было, что свет
так силен, а в комнате тихо,
и за окном тихо,
и голые ветви висят неподвижно. Колесников заморгал
и сказал с какой-то особой,
ему понятной значительностью...
Колесников вдруг заволновался
и заходил по комнате;
и так как ноги у
него были длинные, а комната маленькая, то мог
он делать всего четыре шага. Но это не смущало
его, видимо, привык человек вертеться в маленьком помещении.
— Вот я, видите? — гудел
он в высоте, как телеграфный столб. — Весь тут. Никто меня, того-этого, не обидел,
и жены моей не обидел — нет же у меня жены!
И невесты не обидел,
и нет у меня ничего личного. У меня на руке, вот на этой, того-этого, кровь
есть,
так мог бы я ее пролить, имей я личное? Вздор! От одной совести сдох бы, того-этого, от одних угрызений.
И не с одной Линочкой
он начал ссориться: то же
было и в гимназии,
и так же неясна оставалась настоящая причина, — по виду все
было, как
и прежде, а уже веяло чем-то раздражающим,
и в разговорах незаметно воцарялся пустяк.
Линочка попылила, но согласилась на условие,
и так втроем
они и ходили: Линочка болтала, а те двое торжественно шествовали под руку
и молчали, как убитые; а что Женя Эгмонт временами как будто прижимала руку, то это могло
и казаться, —
так легко
было прикосновение твердой
и теплой сквозь кофточку руки.
Но в эту минуту в прихожей раздался звонок,
и уже пожилой, плешивый, наполовину седой адвокат вздрогнул
так сильно, что Саше стало жалко
его и неловко.
И хотя
был приемный час
и по голосу прислуги слышно
было, что это пришел клиент, Ш. на цыпочках подкрался к двери
и долго прислушивался; потом, неискусно притворяясь, что
ему понадобилась книга, постоял у книжного богатого шкапа
и медленно вернулся на свое место.
И пальцы у
него дрожали сильнее.
— Да, да, ну, конечно,
он человек интересный. Я, собственно,
и не желаю вмешиваться… —
Он виновато опустил глаза
и вдруг решительно сказал: — Я хочу только предупредить вас, Александр Николаевич, что во имя,
так сказать, дружбы с Еленой Петровной
и всей вашей милой семьей —
будьте с
ним осторожны!
Он человек, безусловно, честный, но… увлекающийся.
И что ей еще показалось: будто черные, круглые, еще недавно
такие свирепые глаза
были влажны от слезы. «А я в Сашеньке усомнилась, — подумала она благодарно, — нет, никогда мне, глупой,
его не оценить».
Уже одевшийся Колесников стоял боком к выходной двери
и, опустив голову, молча ждал. Что-то спросила Елена Петровна, но
он не ответил, не слыхал, должно
быть;
и так же молча, не оборачиваясь, вышел, как только показался Саша.
И стало
так: по утрам, проснувшись, Саша радостно думал об университете; ночью, засыпая — уже всем сердцем не верил в
него и стыдился утрешней радости
и мучительно доискивался разгадки: что
такое его отец-генерал? Что
такое он сам, чувствующий в себе отца то как злейшего врага, то любимого, как только может
быть любим отец, источник жизни
и сердечного познания? Что
такое Россия?
«
Будет такая пошлость, если я ее полюблю», — подумал
он совсем неподходящими словами, а по острой боли сердца понял, что отдает драгоценное
и тем искупает какую-то, все еще неясную вину.
— Ну
и глупости! Это вы забываете, что папа
был генералом, а
они прекрасно помнят. Все-таки ваша правда: препротивные
они люди.
Но еще чернее, до слепоты,
была левая сторона, над которою зеленел запад;
и горизонт
был так близок, что, казалось, из самой линии
его вырастают телеграфные столбы.
Разогревшийся от быстрой ходьбы Саша расстегнул куртку
и сорочку
и голой грудью ловил нежную
и мягкую свежесть чудесной ночи,
и ему чудилось, будто свершается один из далеких, забытых, прекрасных снов —
так властны
были грезы
и очарование невидимых полей.
А главное, почему
было так хорошо,
и ночь, даже не чувствуемая спящими людьми,
была единственной
и во всем мире, во все года
его прекраснейшей — это главное
было в Сашиной душе: исчез холодный стыд бесталанности
и бесцельного житья,
и закрыла свой беззубый зев пустота — Саша уже целых двадцать четыре часа
был тем, каким
он рожден
быть.
— Конечно, вздор!.. Не стоит говорить. Или вот борода
его тоже нравится. Борода у
него была совсем мужицкая, четырехугольная, окладистая, русая,
и почему-то помню, как
он ее расчесывал;
и когда вспомню эту бороду, то уж не могу ненавидеть
его так, как хотел бы. Смешно!
Был у нас кот — это еще при жизни отца в Петербурге, —
и такой несчастный кот: старый, облезлый,
его даже котята не уважали
и когда играли, то били
его по морде.
На людях делаю вид, что даже не замечаю, а как одни, или во дворе за сараем поймаю, —
был такой глухой угол,
и он, дурак, ходил туда спасаться, —
так или камнем
его, или прижму поленом
и начну волоски выдергивать.
Было ли это юношеское, мало сознательное отношение к смерти, или то стойкое мужество, которое
так отличило Сашу в
его последние дни, но о смерти
и говорил
он и думал спокойно, как о необходимой составной части дела. Но
так же, впрочем, относился к смерти
и Колесников.
И вдруг —
и Саша даже не знал до сих пор, что это может
быть у людей! — Елена Петровна раза три громко
и четко лязгнула зубами. «Как собака, которая ловит блох», — дико подумал Саша, холодея от страха
и чувствуя, как на губах
его выдавливается
такая же дикая, ни с чем не сообразная улыбка.
Увидел в синем дыму лицо молящейся матери
и сперва удивился: «Как она сюда попала?» — забыл, что всю дорогу шел с нею рядом, но сейчас же понял, что
и это нужно, долго рассматривал ее строгое, как бы углубленное лицо
и также одобрил: «Хорошая мама: скоро она
так же
будет молиться надо мною!» Потом все
так же покорно Саша перевел глаза на то, что всего более занимало
его и все более открывало тайн: на две желтые, мертвые, кем-то заботливо сложенные руки.
И уверенно подумал, что
и он так же
будет лежать
и так же
будут сложены руки,
и от тихой жалости к себе защипали в носу слезы:
так нужно.
Что-то сдвинулось в мозгу: на несколько минут словно затмилось сознание,
и это уже не Тимохин лежит
и не над
ним служат, а лежит
он, Саша,
и эти руки
его;
так очевидно
и так страшно
было замещение одного другим, что Саша зашевелил пальцами
и подумал, холодея: «Скорее, скорее надо убедиться, что это мои руки
и шевелятся».
И так же внезапно успокоился
и задумался о Тимохине
и в одно мгновение необыкновенно быстрыми мыслями понял всю
его жизнь.
А если
быть таким, как хочется,
и все сердце открыть для любви
и нежности сыновней, — то как же она
будет потом, когда
он уйдет навсегда?
В пятницу с утра
был возле матери. Странно
было то, что Елена Петровна, словно безумная или околдованная, ничего не подозревала
и радовалась любви сына с
такой полнотой
и безмятежностью, как будто
и всю жизнь
он ни на шаг не отходил от нее.
И даже то бросавшееся в глаза явление, что Линочка сидит в своей комнате
и готовится к экзамену, а Саша ничего не делает, не остановило ее внимания. Уж даже
и Линочка начала что-то подозревать
и раза два ловила Сашу с тревожным вопросом...
От нависших над тротуаром, облиствевших дерев шел запах,
такой ясный, многозначительный, зовущий, как будто
он и есть весенняя жизнь; немой
и неподвижный,
он владел городом, полем, всею ширью
и далью земли
и всему давал свое новое весеннее имя.
Но, что бы ни приходило в голову
его, одно чувствовалось неизменно: певучая радость
и такой великий
и благостный покой, какой бывает только на Троицу, после обедни, когда идешь среди цветущих яблонь, а вдалеке у притвора церковного
поют слепцы.
Саша схватился за маузер, стоявший возле по совету Колесникова: даже солдат может свое оружие положить в сторону, а мы никогда,
и ешь и спи с
ним; не для других,
так для себя понадобится. Но услыхал как раз голос Василия
и приветливо в темноте улыбнулся. Гудел Колесников...
— У
него ярости много, — настаивал Соловьев, — пусть на случай около выхода орет: наши идут! Кто не бежал,
так убежит, скажут, тридцать человек
было. Боткинский Андрон таким-то способом сам-друг целую волость перевязал
и старшину лозанами выдрал.
— Кабы где
был,
так уж наверняка б слыхали! — Но встретил суровый взгляд Саши, съежился, точно выцвел,
и заторопился: — Между прочим, можно Федота
и не брать, человек
они неопытный, это правда.
— Да, Саша, — тихо повествовал Колесников, — голос у меня
и тогда
был славный,
он так его и называл: американский, того-этого. Да
и ученье у меня шло успешно, пустяки, в сущности, ну
и авансы
он мне предлагал, вообще готовился барышничать мной, как лошадью…
—
И создал я себе
такую, того-этого, горделивую мечту: человек я вольный, ноги у меня длинные —
буду ходить по базарам, ярманкам, по селам
и даже монастырям, ну везде, куда собирается народ в большом количестве,
и буду ему петь по нотам. Год я целый, ты подумай, окрылялся этой мечтой, даже институт бросил… ну, да теперь можно сказать: днем в зеркало гляделся, а ночью плакал, как это говорится, в одинокую подушку. Как подумаю, как это я, того-этого,
пою, а народ, того-этого, слушает…
С размаху влетели в темный коридор, тянувшийся между двумя бесконечными рядами товарных молчаливых вагонов,
и хотели повернуть назад; но назад
было еще страшнее,
и, задыхаясь, пугаясь молчания вагонов, бесконечности
их ряда, чувствуя себя как в мышеловке, помчались к выходу. Сразу оборвался ряд, но все
так же не находилась дорога. Колесников начал беспокоиться, но Погодин, не слушая
его, быстро ворочал вправо
и влево
и наконец решительно повернул в темноту...
И если искал
его друг, то находил
так быстро
и легко, словно не прятался Жегулев, а жил в лучшей городской гостинице на главной улице,
и адрес
его всюду пропечатан; а недруг ходил вокруг
и возле, случалось, спал под одной крышей
и никого не видел, как околдованный: однажды в Каменке становой целую ночь проспал в одном доме с Жегулевым, только на разных половинах;
и Жегулев, смеясь, смотрел на
него в окно, но ничего, на свое счастье, не разглядел в стекле:
быть бы
ему убиту
и блюдечка бы не допить.