Глава VII
Визит невесте
Игнатий Кирилыч Стукин подходил к подъезду дома, где жила Матильда Николаевна.
В подъезде встретил Стукина швейцар. Задобренный в прошлый раз рублевой бумажкой для знакомства, на сей раз он уже не приставал с требованием снять калоши и только сказал:
— Да ведь Лавра Петровича там нет.
— Мне его и не надо. Я к Матильде Николаевне, — отвечал Стукин.
— К Матильде Николаевне? Ну смотрите, примет ли…
— Как же не принять, если она меня сама звала.
— Нет, я к тому, что там у них уж один гость сидит.
Стукин поднялся по лестнице и только что хотел нажать у дверей пуговку электрического звонка, как дверь отворилась, и из нее, пятясь на лестницу, вышел юный кавалерийский юнкер. Не замечая Стукина, он послал в открытые двери летучий поцелуй и стал спускаться с лестницы. Стукин юркнул в отворенную дверь. В прихожей около дверей стояла сама Матильда Николаевна. Увидав Стукина, она несколько оторопела.
— Вы каким манером?.. — вырвалось у ней.
— Я-с?.. Да ведь вы сами изволили звать меня, Матильда Николаевна. Вы сказали: приходите как-нибудь перед театром, после пяти часов. Лавр Петрович изволили на это согласиться, вот я и пришел.
— Ах да… Виновата… Я совсем забыла… К тому же вы так вдруг… без звонка… Я так перепугалась… Милости просим, мосье… Все позабываю, как вас…
— Стукин… Игнатий Кирилыч Стукин.
— Прошу покорно в гостиную, мосье Стукин. Снимайте шубу и пойдемте… А я вот провожала одного моего родственника. Горничная приготовляет мне платье к сегодняшнему спектаклю, так я сама… Добрый мальчик он, но глупенький еще… Я так и смотрю, впрочем, на него, как на неразумного, ветреного мальчика. — Косметики не были в большом ходу у Матильды Николаевны, а потому при свете лампы, хорошо освещавшей маленькую прихожую, можно было видеть, как она, говоря эти слова, покраснела. — Ну, пойдемте в гостиную, — еще раз прибавила она, когда Стукин снял с себя шубу.
— Прежде всего, позвольте мне вам, как даме-с… Дамы любят сладкое… — начал Стукин и подал Матильде Николаевне коробку конфет.
— Мерси. Это Лавр Петрович прислал? — спросила она.
— Нет-с, это от меня… Я сам-с… Лавр Петрович даже и не знают, что я сегодня отправился к вам.
— Скажите, какой вы милый и любезный… Я даже и не ожидала.
— Во мне, Матильда Николаевна, души много. Я все понимаю-с… Только бы меня поняли… Я всегда готов-с…
Они вошли в гостиную.
— Садитесь, пожалуйста. Лавр Петрович здоров ли? Он у меня сегодня не был, да и вчера не заезжал. Разве вот, может быть, сегодня в театре его не увижу ли? — говорила Матильда Николаевна.
— Слава богу-c… Я их видел мельком в правлении, когда они проходили в директорскую, но сам в директорскую не заходил, чтоб засвидетельствовать им свое почтение. У нас, знаете, управляющий этого не любят и сердятся. Им все кажется, что на них жаловаться идут. Это то есть управляющему-то… — пояснил Стукин.
— За что же жаловаться? Разве он нехорошо обращается со служащими?
— Не то чтобы нехорошо-с… У них и не разберешь, ласковы они или неласковы, потому всегда без улыбки и лицо строгое, а они не так поступают. Для себя — все, а для служащих — ничего, особливо для мелких. Сами пользуются, берут под долгосрочные векселя, и много берут, а служащим даже малостью попользоваться не дают. Теперь билеты процентные или акции… Очень многие служащие могли бы извернуться, купить каких-нибудь плохоньких, низко стоящих бумажек и заложить повыгоднее, а они ничему этому не внимают. Дают они попользоваться и своему зятю, двум племянникам, старшему кассиру, бухгалтеру, а уж больше никому… А ведь у нас служащих-то в правлении шестьдесят человек кроме артельщиков. Вот господин управляющий и боится, что кто-нибудь из этих служащих придет в директорскую да и начнет: так, мол, и так, господин директор, дозвольте и нам… Ведь у нас директора в банке ничего не знают-с и ничего не понимают-с… Дела делает управляющий, а они только подписывают. Они только для украшения… Они, так сказать, извините за выражение, все равно что кот в лабазе. Придут, посидят и уйдут.
— И Лавр Петрович, стало быть, у вас в банке — все равно что кот в лабазе? — спросила Матильда Николаевна.
— Нет, они-то еще не так… Они все-таки иногда занимаются, а то у нас есть такие, которые только приезжают для того, чтоб рассказать друг другу, какая новая французская мамзель в Петербурге проявилась, где хорошие устрицы продаются, кто какое пари на бегу выиграл, — вот и все. Приедут с завтрака из фруктовой лавки, поговорят и поедут обедать к Борелю в ресторан.
— Кот в лабазе… Директора в банке для украшения, все равно что кот в лабазе… Прелестное сравнение… — улыбалась Матильда Николаевна. — Да вы большой остряк, Стукин. Я и не подозревала за вами такой прыти.
— Хе-хе-хе… — захихикал Стукин, спохватился и прибавил: — Только уж вы, пожалуйста, Матильда Николаевна, не рассказывайте об этом Лавру Петровичу, что я их котом в лабазе назвал, а то они обидятся и мне может выйти неприятность.
Матильда Николаевна как бы встрепенулась.
— Не рассказывать? Ну хорошо, хорошо… — заговорила она. — Только, мосье Стукин, услуга за услугу. Я не скажу Лавру Петровичу, что вы его назвали котом в лабазе, а вы, в свою очередь, не рассказывайте ему, что вы встретились у меня с этим мальчиком, с юнкером. Я не боюсь Лавра Петровича, он даже, кажется, знает, что у меня есть родственник-юнкер, но, знаете, он старик, а старики все ревнивы. Он и верит мне, а все-таки ревнует. Так даете мне слово молчать?
— Помилуйте, да разве я смею разглашать? С какой стати? — отвечал Стукин.
— Ну вот… Не болтайте… Вообще не болтайте… Что видите — молчок… И тогда мы будем жить с вами в мире и согласии. Ну, чем вас прикажете потчевать?
— Ничем-с. Мне уж довольно одной вашей ласки и вашего упоительного взгляда, — проговорил Стукин.
— Как? Как вы сказали?! — оживленно вскрикнула Матильда Николаевна.
— Ласки и упоительного взгляда. — Стукин повторил и сконфузился.
— Браво, браво… Да вы совсем галантный кавалер, умеете комплименты говорить.
— Отчего же мне и не говорить комплименты? Ведь я, Матильда Николаевна, тоже человек, ведь я тоже чувствую и мне очень приятно, когда я пред такой прекрасной и красивой дамой тет-а-тет. Это только управляющий да Лавр Петрович меня за человека не считают.
— Вы мне нравитесь, мосье Стукин, право, нравитесь, — сказала Матильда Николаевна. — Выпейте что-нибудь. Ну, хотите вина? Хотите мадеры? Ах да… Обедали ли вы? Я хотя уже и пообедала, но у нас всего осталось. Я велю вам накрыть на стол.
— Пообедал-с… Благодарю покорно… Сегодня я даже в трактире за семьдесят пять копеек пообедал, а не дома. Вот разве винца рюмочку…
— Даша! Дай сюда бутылку мадеры! — крикнула горничной Матильда Николаевна. — Отчего же это вы сегодня обедали в трактире, а не дома?
— Жалованье получил-с, и уж с прибавкой: вместо сорока рублей шестьдесят.
— В месяц?
— Конечно же, не в день.
— Ах, как вы мало получаете! Бедный, бедный…
— Что ж вы поделаете? Лавр Петрович только впереди горы золотые сулят, а пока еще ничего я от них не вижу. Дали семьдесят рублей на новую парочку платья, а просил на шубу — отказали. Шубенка у меня очень плохонькая. Придется с вами куда пройтиться, так даже срам… Вы в эдаком прелестном наряде, а я…
— Куда пройтиться?
— Да ежели бракосочетание-то с вами, как желают Лавр Петрович…
— Ах да… Так вы на мне хотите жениться?
— Ежели я вам не противен, то мне даже очень приятно и я за честь считаю…
— Нет, вы мне даже нравитесь… Вы добрый… Но будем говорить прямо… Ежели вы на мне женитесь, то я вам наперед говорю: я вам не позволю себя ни в чем стеснять…
— Помилуйте, да разве я смею?..
— Ну, то-то же… Смотрите, ни в чем, ни в чем… Что бы я ни делала — вы должны молчать. Вы будете иметь у меня комнату, которую Лавр Петрович вам омеблирует по вашему вкусу, вы будете пользоваться столом, прислугой, но уж мешать мне не извольте. Я вам мешать не буду, и вы мне не мешайте. Чего вы смеетесь? Так теперь очень многие делают, даже в высшем кругу делают. Вы будете у себя на половине, а я у себя… За столом мы будем сходиться вместе. Вы отправитесь в одно место, куда вам надо, а я — в другое… И тогда мы будем жить в согласии. Я вам буду даже изредка давать денег…
— Лавр Петрович обещались положить мне тысячу восемьсот рублей в год жалованья от банка, когда я женюсь, — отвечал Стукин. — Теперь-то только они на посуле, как на стуле. Сулят, а на шубу не могут дать.
— На шубу вы получите. Я скажу ему.
— Матильда Николаевна, сделайте такое одолжение… Ей-богу, шуба у меня срамная.
Стукин встал и поклонился.
— Все будет. Пейте же вино… Пейте и делайте мне формальное предложение руки и сердца, — сказала Матильда Николаевна. — Ну-с…
Стукин выпил рюмку и сказал, приложив руку к сердцу:
— Матильда Николаевна, осчастливьте…
— Хорошо. Я согласна… Ну, целуйте руку… Ах да… После свадьбы вы должны мне выдать отдельный вид на жительство.
— Зачем же отдельный вид, если мы будем жить вместе?
— Ах, боже мой! Ну а вдруг мне вздумается съездить за границу… Не возражайте, не возражайте, не возражайте, это так надо, а потому лучше вперед условиться.
Стукин молчал.
— Ну-с, а теперь отправляйтесь домой. Мне пора одеваться в театр, — сказала Матильда Николаевна. — Да про юнкера Лавру Петровичу ни гугу…
— Гроб, могила… Прощайте, Матильда Николаевна. — Стукин начал уходить и замялся. — Не можете ли вы, Матильда Николаевна, от себя дать сто рублей на шубу? А когда я получу от Лавра Петровича, то я вам возвращу с благодарностью.
— Сто рублей? Пожалуй. Только вы насчет юнкера-то молчок…
Она отправилась в будуар и вынесла Стукину сто рублей. Тот раскланялся, поцеловал еще раз у ней руку и удалился.
