Глава VI
У невесты за чаем
Хрустальников и Стукин пили чай у Матильды Николаевны. Висевшая с потолка лампа приятным светом озаряла опрятный томпаковый самовар вазочкой, чайный прибор и бутылку хереса на подносе, окруженную рюмками тонкого дорогого хрусталя. Матильда Николаевна разливала чай, Хрустальников сидел по левую руку от нее, глумился над Стукиным, глупо острил и так усердно хохотал, колыхая объемистым брюшком, что то и дело заставлял лаять маленьких собачонок, приютившихся за столом.
— Что это вы сегодня какой-то особенно веселый? — спросила Матильда Николаевна. — Хохочете, как какой-нибудь…
Она не договорила.
— Пообедал, матушка, хорошо пообедал, — отвечал Хрустальников. — Были у меня три нужных человека, так вот с ними…
— То-то я слышу, что от вас так вином пахнет, да и глаза, и язык…
— Выпил, действительно, выпил. А что за беда? У кого совесть чиста, тот может всегда себе дозволить… Правду я говорю, Стукин?
— Совершенно справедливо, Лавр Петрович, — откликнулся Стукин.
— Вот и с ним выпил, с этим одром, — продолжал Хрустальников, указывая на Стукина. — Кажется, выпил? Или не пил?
— Не пили-с. Вы только меня одного попотчевали.
— А не пил, так теперь выпью. Я, брат, тобой не гнушаюсь, ты человек покладистый… Да, три нужных человека пришли к обеду, и один нужный человек — после обеда. Слышишь, Стукин, ведь это я тебя называю нужным-то человеком. Нет, какова честь! Стукин, козявка, — нужный человек для Хрустальникова. Только ты этим не гордись. Ну, давай выпьем хересу перед чаем. — Хрустальников налил три рюмки и чокнулся со Стукиным. — Нет, честь-то, честь-то какая тебе! Директор Хрустальников чокается с тобой, — прибавил он.
— За здоровье Матильды Николаевны, — проговорил Стукин и выпил рюмку залпом.
— Да разве хересом пьют здоровье? Какое же это здоровье хересом! — перебил его Хрустальников. — И выпил залпом, словно водку… Да разве такой херес залпом пьют? Ведь этот херес дороже тебя самого. Его смаковать надо, пить понемножку. Вон англичане пьют даже через соломинку.
— Помилуйте-с… Если за здоровье такой дамы, то чего же жалеть!
— Скажите на милость! «За здоровье такой дамы»… Каков? Ах ты, ерошка! И наконец, как ты смеешь ее дамой называть, если она девица?
— Все равно, за здоровье такой прекрасной девицы дорогого хереса жалеть не следует.
— Да я не жалею, а я только указываю на твое невежество по отношению к тонкостям вкуса. Ведь уничтожил рюмку благородного вина, как свинья апельсин, даже не расчухавши.
— Лавр Петрович… Зачем так? — остановила Хрустальникова Матильда Николаевна.
— Что «Лавр Петрович»! Я дело говорю. Ну, пей еще рюмку, да пей с чувством, с толком, с расстановкой.
— Боюсь… Впрочем, ежели Матильда Николаевна прикажут?
— Пейте, пейте, Стукин, — сказала Матильда Николаевна.
— Тогда уж позвольте ручку в знак согласия.
Матильда Николаевна протянула руку.
— А поцеловать можно? — спросил Стукин и, получив утвердительный ответ, взасос поцеловал руку Матильды Николаевны.
Хрустальников всплеснул руками.
— Каков подлец?! Я от него и не ожидал такой прыти! — воскликнул он. — Да ты, брат Стукин, совсем галантный кавалер и таким манером можешь даже совсем отбить у меня Матильду Николаевну.
— Да ведь сами же вы…
— Что я сам?
— Сами же вы сказали, что я должен понравиться Матильде Николаевне.
— Ты? Ты… понравиться? Да разве ты можешь понравиться с твоим вихром на голове, с твоим утюгом вместо носа! — снова воскликнул Хрустальников, но тотчас же спохватился и, понизив голос, прибавил: — Ах да… То есть ты совсем в другом смысле… Ну-ну-ну… Пей… Так как же, Матильда Николаевна, понравился тебе господин Стукин?
— Конечно, с первого раза трудно сказать, но ничего, он человек хороший, добрый, смирный. Только уж вы, Лавр Петрович, очень его затормошили. Вы, мосье Стукин, заходите ко мне чаще. Заходите как-нибудь почаще…
— Каково? Что я слышу! Боже мой, что я слышу! — всплескивал руками Хрустальников.
— Заходите, заходите… — ласково кивала Стукину Матильда Николаевна. — Вам утром некогда, вы заняты, так заходите вечерком, перед театром, так, как-нибудь между пятью и семью часами.
— Лавр Петрович, можно? — спросил Стукин и глупо улыбнулся.
— Ежели, брат, хочешь, то я тебя даже на целый день откомандирую.
От выпитого дорогого хереса Стукин сделался совсем развязным, а Хрустальников, много пивший уже за обедом, становился все пьянее и пьянее.
— Итак, Матильда Николаевна, ты находишь, что Стукин гораздо лучше черта и что ты в состоянии его выносить?
— Да полноте вам, Лавр Петрович… — снова остановила Матильда Николаевна Хрустальникова. — По первому впечатлению я нахожу, что мосье Стукин — очень и очень приятный кавалер.
— Стукин! Кланяйся, кланяйся, брат… Ты заслужил расположение, — проговорил Хрустальников, сбивая прическу Стукина и наклоняя его голову. — Ты успел заслужить расположение хозяйки, а теперь постарайся заслужить расположение ее собачек. Ну, пей за здоровье ее собачек, пей. Это ей будет приятно.
Хрустальников налил еще две рюмки.
— Да когда же вы будете чай-то пить? — спросила Матильда Николаевна.
— Выпьем, выпьем и чаю. Ты вот что… Ты вели подать коньяку к чаю… — сказал Хрустальников.
— Да ведь вам вредно так много пить. Вспомните, что доктор сказал.
— Что доктор сказал? Мало ли, что доктора говорят… Да и о чем ты хлопочешь? Умру — вот этот зверь у тебя мужем останется, — указал Хрустальников на Стукина. — Деньги на твоего будущего ребенка положены. Прислушайся, брат Стукин, это и ты… Слышишь? Две тысячи. На ребенка две тысячи. Ну, пей за здоровье собак Матильды Николаевны, пей и приступим к чаю… Ах да… Ты хотел нам рассказать, как ты тонул в Фонтанке. Как же это так?
— Собаку спасал-с. Пошел спасать собачку и начал тонуть сам, — отвечал Стукин.
— Матильда Николаевна! Слышишь? — сказал Хрустальников.
— Это делает вам честь, мосье Стукин. Что же, вы спасли ее? — спросила Матильда Николаевна.
— Спас-с, но зато и самого насилу вытащили. Иду, это, я по Фонтанке. Дело было в марте. Вдруг в ледокольной майне собачка барахтается… Провалилась. Визжит… Делает лапками вот так, так… Барахтается, хочет выскочить на лед, но тонкий лед под ней подламывается. Жалко мне стало собачонку… За душу хватает… Бросаюсь я на лед, подхожу к майне, вдруг — трах — и сам проваливаюсь. Тут уж бросился народ с досками, с веревками, стали закидывать извозчичьи вожжи. Меня и вытащили.
— А собачку? — спросила Матильда Николаевна.
— Меня вытащили и собачку вытащили. А кабы не я, то собака так бы и погибла, никто бы и не бросился ее спасать.
Бутылка хересу была выпита. Хрустальников был уже почти совсем пьян, сидел и пил чай с коньяком.
— Ну-ка, собачий спаситель, так как же собака-то визжала и лапками махала? Покажи-ка, как она лапками-то?.. — говорил Хрустальников. — Ты так отлично показываешь.
— Известно, как собаки… Ведь она между жизнью и смертью… Жить-то каждой твари хочется.
— Да ты покажи. Ну, изобрази все это в лицах…
— Да вот так…
Стукин замахал руками.
— Ну завизжи по-собачьи. Ну что тебе? Завизжи…
— Лавр Петрович… — Матильда Николаевна дернула Хрустальникова за рукав.
— Оставь… Что тебе! — рванулся тот и продолжал:
— Ну, ну, ну, Стукин… Изобрази-ка собаку.
— Да ведь я изображал.
— Ты ляг на пол и изобрази. Ну что тебе стоит? Ну изобрази…
— Иначе я не умею-с.
— Не умеешь! А не умеешь, так пошел вон! Да и пора тебе… Надоел… Прощайся с Матильдой Николаевной и иди домой.
— А вы-то? Я хотел вас домой проводить.
— Не надо. Я здесь останусь. Я с Матильдочкой останусь. А ты… марш!
Хрустальников был уже совсем пьян.
Стукин начал прощаться.
— Прощай, — сказал ему Хрустальников и протянул два пальца. — Прощай… Хоть ты и свинья, но ты благороднейший человек, ты хочешь прикрыть грех женщины и дать имя невинному младенцу. Ну, довольно… Пошел вон!
— Не обращайте на него внимания, не обращайте. Это он так, — говорила Матильда Николаевна Стукину. — Прощайте… Заходите… Мы поговорим.
— Всенепременно-с. За счастие считаю…
Стукин поклонился и уходил.
— Стукин! Стой! А когда же свадьба? — кричал ему вслед Хрустальников, но Стукин уже не слышал.
