Глава XII
Во втором гнезде
Лавр Петрович Хрустальников и Стукин входили в подъезд, где жила танцовщица Еликанида Андреевна Битюгова.
— Еликанида Андреевна дома? — спросил Хрустальников швейцара, распахнувшего ему двери.
— У себя-с… Пожалуйте…
— Одна?
— Кажется, никто к ним не приходили. Мамаша там их собственная со вчерашнего дня гостят.
Хрустальников и Стукин поднимались по лестнице.
— Однако, я того… устал… — говорил Хрустальников, слегка покачиваясь на ногах. — Давай-ка, брат Стукин, руку… Ты все-таки помоложе меня.
Хрустальников был пьян. На воздухе развезло его еще больше.
— Сейчас… Сейчас, Лавр Петрович… — суетился около него Стукин и бережно взял его обеими руками под руку, как какой-нибудь хрупкий сосуд.
— Что за женщина эта Битюгова — восторг! — продолжал Хрустальников несколько заплетающимся языком. — Глазки так и бегают. И вся она живчик, совсем живчик. Каждая жилка, каждый мускул… Теперь-то только она немножко поосела, пообабилась, потому что ждет себе… первенца. В это время женщины, как бы они бойки и оживленны ни были, всегда уж… Ну да ты понимаешь…
— Ах, и эта так же, как Матильда Николаевна?.. — вырвалось у Стукина.
— И эта. Хорошо бы, если у Матильды сын, а у этой дочь. Или наоборот: у Матильды дочь, а у Битюговой сын. Все-таки, знаешь, разнообразие… Только ты смотри, Матильде ни гугу… И этой ни гугу про Матильду. Спросит: где были? Прямо от Бореля. Понял?
— Будьте благонадежны, Лавр Петрович, будьте благонадежны… Я все понимаю. Верьте, что во мне вы встречаете самого верного друга.
— Друга… Ну, положим, что другом-то ты моим не можешь быть, ну а все-таки, если я тебе такое доверие оказываю, что везде с собою вожу, в каждое сокровенное место вожу, то ты должен оправдать это доверие и быть нем как рыба. Здесь, брат, у меня второе гнездышко, здесь я отдыхаю от Матильды. Ты знаешь, Матильда подчас капризна, несносна. Конечно, женщина в таком положении всегда капризна, но… Звонись, звонись, Стукин.
Стукин позвонился у дверей. Отворила пожилая женщина в чепце и в пуховом платке.
— Наконец-то, наконец-то… — заговорила она при виде Хрустальникова. — А уж Еликанидушка за вами посылать хотела.
— Занят, по горло занят… — отвечал Хрустальников. — Каждый день сюда сбирался, и то то, то другое… Здравствуйте… Елочка здорова?
— Подите, подите к ней… Она вас проберет. Да и стоит, как еще стоит. Ах вы, изверг, изверг!..
Хрустальников и Стукин снимали в прихожей шубы.
— Маменька, рекомендую… Позвольте вам представить… Это Стукин, — сказал Хрустальников. — Стукин, железнодорожник. Вы любите богатых людей, и вот вам первостепенный богач. Кланяйся, Стукин… Это мамаша Еликаниды Андреевны, мадам Битюгова. Придворная дама… Супруг их был истопником во дворце…
Стукин поклонился.
Они вошли в небольшую гостиную. Из следующей комнаты вышла маленькая, худенькая пикантная женщина с несколько цыганско-еврейским типом лица. Она куталась в пунцовый шелковый платок.
— Откуда это, наконец? Откуда? — встретила она Хрустальникова. — Послушайте, где вы это пропадали? Ведь вы, я думаю, забыли, как и двери ко мне отворяются. И не стыдно? Нет, скажите, не стыдно?
Хрустальников сложил руки на груди, наклонил голову набок и произнес:
— Слагаю мою повинную голову у ног прелестной феи. Виноват, тысячу раз виноват. Дела… Дел столько, что и… Да вот и он подтвердит. Он знает. Рекомендую… Позвольте вам представить… Стукин… Золотопромышленник, фабрикант…
Стукин вскинул на Хрустальникова глаза.
— Лавр Петрович… — проговорил он застенчиво.
— Что «Лавр Петрович»? Конечно же, ты золотопромышленник. Деньги промышляешь — ну и золотопромышленник, папиросы себе делаешь — ну и фабрикант. Ну-с, Елочка, угощайте нас чаем; велите подать коньячку… — обратился Хрустальников к хозяйке.
Та сморщила гримаску и сверкнула глазками.
— Сколько раз я вам говорила, Лавр Петрович… — начала она.
— Что? Что Елочкой-то назвал? При нем можно, при нем ничего… Он человек походный. С ним церемониться нечего. Он сам нам сейчас все покажет, расскажет… Стукин! Расскажи Елочке, как ты собаку из проруби спасал и как она лапками… Расскажи и покажи, как она лапками… Он покажет… А вы, Елочка, распорядитесь, чтобы коньячку…
— Хорошо ли будет коньяку-то?.. Насколько я вижу, вы уж и так много пили… — отвечала хозяйка, вводя их из гостиной в следующую комнату, составляющую маленький будуарчик. — Хорошо ли, я говорю? — повторила она, усаживаясь на диван и поджимая под себя ножки.
— Ничего, Елочка, ничего!.. Пьяный проспится, дурак — никогда… — отвечал Хрустальников, сел близ хозяйки в кресло и кивал Стукину, чтобы и тот садился.
— Ну, смотрите!.. Мне кажется, что уж вам довольно бы пить. Велите, маменька, поставить самовар и подать коньяку, — сказала она матери и, обратясь к Хрустальникову, прибавила: — Где вы это пропадали, в самом деле? Я вам две записки писала вчера и третьего дня, и ни ответа, ни привета.
— На охоте, Елочка, был, на охоте… Сегодня только вернулся, увидал ваши милые каракульки и вот у ваших ног…
— Как на охоте? Сейчас сказали, что у вас дедов было по горло, а уж теперь: на охоте…
— Ну да… Дела делами… а охота охотой… Ручку, Елочка, дайте ручку поцеловать…
— Не стоите… Я таким лгунишкам руку целовать не даю. Я здесь вас жду, пишу записки, а вы черт знает где пропадаете…
— Да что такое случилось-то? Что случилось? Ведь приехал же все-таки.
— Как «что случилось»? Тут ко мне извозчик пристает, за лошадей просит, тут ко мне портниха… А я нездорова, я раздражена, нервы у меня расстроены…
— Извозчик, портниха… О, это такие пустяки! Сколько надо? На, возьми…
Хрустальников схватился за бумажник.
— Что вы! Что вы!.. Потом…
Хозяйка кивнула украдкой на Стукина.
— Я тебе уже сказал, что при нем можно… При нем все можно. Этот человек — невменяемый человек, я его не считаю ни за мужчину, ни за женщину. Правда ведь, Стукин?
— Совершенно справедливо, Лавр Петрович, — захихикал Стукин.
— Ну, вот видишь, Елочка, он даже сам сознается. Сколько тебе надо извозчику отдать, сколько портнихе? Говори прямо.
— А вот маменька ужо вам подаст счеты. Счеты у ней. Она даже хотела сама идти к вам со счетами.
— Маменька! Сколько там по счетам? — крикнул Хрустальников.
— Да давайте больше… Давайте тысячу рублей, так с нас будет и довольно, — отвечал из столовой женский голос.
— Уж и тысячу! Я полагаю, что там не более пятисот рублей.
— А остальное Елочке пойдет на булавки. Кроме того, вы мне сколько уже времени на лисью шубу дать обещались.
— Когда же это я обещался?
— Как когда? Вы три раза обещались. Да и стоит. Кабы не я с моим кротким характером, разве бы Елочка так на вас сердилась за вашу ветреность?
— Ну, обещался, так получайте сегодня сто рублей на лисью шубу. Сегодня я добр.
— На лисью-то шубу сто рублей? Что вы! Да разве можно на сто рублей?..
— Отчего же?.. Вот эдакие миленькие Елочки не могут ходить в сторублевых шубах, — проговорил Хрустальников, взяв ручку Еликаниды Андреевны и целуя ее, — а матерям Елочек сторублевые шубы за глаза…
— К чему такой тон? К чему такой тон с маменькой? — перебила Еликанида Андреевна и отдернула руку. — Я не люблю этого.
В дверях показалась старуха Битюгова.
— Ну давайте сто рублей на шубу, — сказала она. — Уж ежели сказали, то давайте сейчас, а то потом и от этого откажетесь.
— Маменька! Как вам не стыдно? И при постороннем человеке! — остановила ее Еликанида Андреевна.
— Э! Что тут стыдиться! Стыд — не дым, глаза не ест! Давайте… А у меня уж старая-то шуба ой-ой как плоха.
Хрустальников полез в бумажник и вынул сторублевую бумажку.
— Спасибо. Доброму вору все впору. Ведь вот вы теперь немножко подшофе, а с вас только тогда и взять, когда вы подшофе. А от трезвого от вас, как от каменного попа, железной просвиры не допросишься, — говорила она. — Ну-с, чай готов… Идите в столовую чай пить, — прибавила она.
— Сюда подавайте, сюда. Здесь теплее и уютнее. Да наконец, мы уже и уселись так хорошо, — отвечала Еликанида Андреевна.
Чай был подан в будуарчик.
