Неточные совпадения
Вронский и
не смотрел на нее, а, желая прийти далеко первым, стал работать поводьями кругообразно, в такт скока
поднимая и опуская
голову лошади.
Степан Аркадьич
не мог говорить, так как цирюльник занят был верхнею губой, и
поднял один палец. Матвей в зеркало кивнул
головой.
Но когда он вернулся от доктора и увидал опять ее страдания, он чаще и чаще стал повторять: «Господи, прости, помоги», вздыхать и
поднимать голову кверху: и почувствовал страх, что
не выдержит этого, расплачется или убежит.
Анна шла, опустив
голову и играя кистями башлыка. Лицо ее блестело ярким блеском; но блеск этот был
не веселый, — он напоминал страшный блеск пожара среди темной ночи. Увидав мужа, Анна
подняла голову и, как будто просыпаясь, улыбнулась.
Он
поднял голову. Бессильно опустив руки на одеяло, необычайно прекрасная и тихая, она безмолвно смотрела на него и хотела и
не могла улыбнуться.
Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка, бежали к нему. К своему несчастию, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский
не мог отвечать на вопросы,
не мог говорить ни с кем. Он повернулся и,
не подняв соскочившей с
головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам
не зная куда. Он чувствовал себя несчастным. В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.
Она
подняла на меня томный, глубокий взор и покачала
головой; ее губы хотели проговорить что-то — и
не могли; глаза наполнились слезами; она опустилась в кресла и закрыла лицо руками.
К ней дамы подвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей;
Девицы проходили тише
Пред ней по зале; и всех выше
И нос и плечи
подымалВошедший с нею генерал.
Никто б
не мог ее прекрасной
Назвать; но с
головы до ног
Никто бы в ней найти
не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar. (
Не могу…
Когда все сели, Фока тоже присел на кончике стула; но только что он это сделал, дверь скрипнула, и все оглянулись. В комнату торопливо вошла Наталья Савишна и,
не поднимая глаз, приютилась около двери на одном стуле с Фокой. Как теперь вижу я плешивую
голову, морщинистое неподвижное лицо Фоки и сгорбленную добрую фигурку в чепце, из-под которого виднеются седые волосы. Они жмутся на одном стуле, и им обоим неловко.
Николай
поднял голову и посмотрел на Карла Иваныча так, как будто желая удостовериться, действительно ли может он найти кусок хлеба, — но ничего
не сказал.
Представляя, что она рвет с дерева какие-то американские фрукты, Любочка сорвала на одном листке огромной величины червяка, с ужасом бросила его на землю,
подняла руки кверху и отскочила, как будто боясь, чтобы из него
не брызнуло чего-нибудь. Игра прекратилась: мы все,
головами вместе, припали к земле — смотреть эту редкость.
Все своевольные и гульливые рыцари стройно стояли в рядах, почтительно опустив
головы,
не смея
поднять глаз, когда кошевой раздавал повеления; раздавал он их тихо,
не вскрикивая,
не торопясь, но с расстановкою, как старый, глубоко опытный в деле козак, приводивший
не в первый раз в исполненье разумно задуманные предприятия.
Андрий стоял ни жив ни мертв,
не имея духа взглянуть в лицо отцу. И потом, когда
поднял глаза и посмотрел на него, увидел, что уже старый Бульба спал, положив
голову на ладонь.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул,
поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж
не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
— Нет, Соня, это
не то! — начал он опять, вдруг
поднимая голову, как будто внезапный поворот мыслей поразил и вновь возбудил его, — это
не то!
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он
поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь
не был и мимо
не проходил.
И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг
поднял голову и пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было
не то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что та минута пришла.
Вожеватов. Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, так и Огудаловым хотелось; а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку,
голову так высоко
поднял, что того гляди наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их
не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял; прежде и
не слыхать его было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».
Катя, которая
не спеша подбирала цветок к цветку, с недоумением
подняла глаза на Базарова — и, встретив его быстрый и небрежный взгляд, вспыхнула вся до ушей. Анна Сергеевна покачала
головой.
Базаров тихонько двинулся вперед, и Павел Петрович пошел на него, заложив левую руку в карман и постепенно
поднимая дуло пистолета… «Он мне прямо в нос целит, — подумал Базаров, — и как щурится старательно, разбойник! Однако это неприятное ощущение. Стану смотреть на цепочку его часов…» Что-то резко зыкнуло около самого уха Базарова, и в то же мгновенье раздался выстрел. «Слышал, стало быть ничего», — успело мелькнуть в его
голове. Он ступил еще раз и,
не целясь, подавил пружинку.
Макаров,
не вынимая пальцев из волос, тяжело
поднял голову; лицо его было истаявшее, скулы как будто распухли, белки красные, но взгляд блестел трезво.
«Мама, а я еще
не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись за что-то, упал на колени,
поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую
голову и быстро пошла прочь, разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен на корточки, встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
Говорила она —
не глядя на Клима, тихо и как бы проверяя свои мысли. Выпрямилась, закинув руки за
голову; острые груди ее высоко
подняли легкую ткань блузы. Клим выжидающе молчал.
…Самгин сел к столу и начал писать, заказав слуге бутылку вина. Он
не слышал, как Попов стучал в дверь, и
поднял голову, когда дверь открылась. Размашисто бросив шляпу на стул, отирая платком отсыревшее лицо, Попов шел к столу, выкатив глаза, сверкая зубами.
А когда
подняли ее тяжелое стекло, старый китаец
не торопясь освободил из рукава руку, рукав как будто сам, своею силой, взъехал к локтю, тонкие, когтистые пальцы старческой, железной руки опустились в витрину, сковырнули с белой пластинки мрамора большой кристалл изумруда, гордость павильона, Ли Хунг-чанг
поднял камень на уровень своего глаза, перенес его к другому и, чуть заметно кивнув
головой, спрятал руку с камнем в рукав.
Раза два-три Иноков, вместе с Любовью Сомовой, заходил к Лидии, и Клим видел, что этот клинообразный парень чувствует себя у Лидии незваным гостем. Он бестолково, как засыпающий окунь в ушате воды, совался из угла в угол, встряхивая длинноволосой
головой, пестрое лицо его морщилось, глаза смотрели на вещи в комнате спрашивающим взглядом. Было ясно, что Лидия
не симпатична ему и что он ее обдумывает. Он внезапно подходил и,
подняв брови, широко открыв глаза, спрашивал...
— Скажу, что ученики были бы весьма лучше, если б
не имели они живых родителей. Говорю так затем, что сироты — покорны, — изрекал он,
подняв указательный палец на уровень синеватого носа. О Климе он сказал, положив сухую руку на
голову его и обращаясь к Вере Петровне...
— А еще вреднее плотских удовольствий — забавы распутного ума, — громко говорил Диомидов, наклонясь вперед, точно готовясь броситься в густоту людей. — И вот студенты и разные недоучки, медные
головы, честолюбцы и озорники, которым
не жалко вас, напояют голодные души ваши, которым и горькое — сладко, скудоумными выдумками о каком-то социализме, внушают, что была бы плоть сыта, а ее сытостью и душа насытится… Нет! Врут! — с большой силой и торжественно
подняв руку, вскричал Диомидов.
Самгин
поднял с земли ветку и пошел лукаво изогнутой между деревьев дорогой из тени в свет и снова в тень. Шел и думал, что можно было
не учиться в гимназии и университете четырнадцать лет для того, чтоб ездить по избитым дорогам на скверных лошадях в неудобной бричке, с полудикими людями на козлах. В
голове, как медные пятаки в кармане пальто, болтались, позванивали в такт шагам слова...
Дядя Яков действительно вел себя
не совсем обычно. Он
не заходил в дом, здоровался с Климом рассеянно и как с незнакомым; он шагал по двору, как по улице, и, высоко
подняв голову, выпятив кадык, украшенный седой щетиной, смотрел в окна глазами чужого. Выходил он из флигеля почти всегда в полдень, в жаркие часы, возвращался к вечеру, задумчиво склонив
голову, сунув руки в карманы толстых брюк цвета верблюжьей шерсти.
Утешающим тоном старшей, очень ласково она стала говорить вещи, с детства знакомые и надоевшие Самгину. У нее были кое-какие свои наблюдения, анекдоты, но она говорила
не навязывая,
не убеждая, а как бы разбираясь в том, что знала. Слушать ее тихий, мягкий голос было приятно, желание высмеять ее — исчезло. И приятна была ее доверчивость. Когда она
подняла руки, чтоб поправить платок на
голове, Самгин поймал ее руку и поцеловал. Она
не протестовала, продолжая...
В мохнатой комнате все качалось, кружилось, Самгин хотел встать, но
не мог и,
не подняв ног с пола, ткнулся
головой в подушку.
Эти слова прозвучали очень тепло, дружески. Самгин
поднял голову и недоверчиво посмотрел на высоколобое лицо, обрамленное двуцветными вихрами и темной, но уже очень заметно поседевшей, клинообразной бородой. Было неприятно признать, что красота Макарова становится все внушительней. Хороши были глаза, прикрытые густыми ресницами, но неприятен их прямой, строгий взгляд. Вспомнилась странная и, пожалуй, двусмысленная фраза Алины: «Костя честно красив, — для себя, а
не для баб».
Айно шла за гробом одетая в черное, прямая, высоко
подняв голову, лицо у нее было неподвижное, протестующее, но она
не заплакала даже и тогда, когда гроб опустили в яму, она только приподняла плечи и согнулась немного.
Клим
поднял голову, хотел надеть очки и
не мог сделать этого, руки его медленно опустились на край стола.
Самгину казалось, что он видит ее медные глаза, крепко сжатые губы, — вода доходила ей выше колен, руки она
подняла над
головою, и они
не дрожали.
Но минутами его уверенность в конце тревожных событий исчезала, как луна в облаках, он вспоминал «господ», которые с восторгом
поднимали «Дубинушку» над своими
головами; явилась мысль, кого могут послать в Государственную думу булочники, метавшие с крыши кирпичи в казаков, этот рабочий народ, вывалившийся на улицы Москвы и никем
не руководимый, крестьяне, разрушающие помещичьи хозяйства?
— Конечно, — сказал Клим,
подняв голову. — Разумеется,
не позволил бы. Такой риск! И — что же, ребенок? Это… естественно.
Чуть застучат на улице, она
поднимет голову, иногда вскочит с постели, отворит форточку и слушает:
не он ли?
Она отрицательно покачала
головой,
не поднимая ее.
Она вздрогнула и онемела на месте. Потом машинально опустилась в кресло и, наклонив
голову,
не поднимая глаз, сидела в мучительном положении. Ей хотелось бы быть в это время за сто верст от того места.
И вдруг она опять стала покойна, ровна, проста, иногда даже холодна. Сидит, работает и молча слушает его,
поднимает по временам
голову, бросает на него такие любопытные, вопросительные, прямо идущие к делу взгляды, так что он
не раз с досадой бросал книгу или прерывал какое-нибудь объяснение, вскакивал и уходил. Оборотится — она провожает его удивленным взглядом: ему совестно станет, он воротится и что-нибудь выдумает в оправдание.
— Ну, а если
не станет уменья,
не сумеешь сам отыскать вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться, спросить — зайди к Рейнгольду: он научит. О! — прибавил он,
подняв пальцы вверх и тряся
головой. — Это… это (он хотел похвалить и
не нашел слова)… Мы вместе из Саксонии пришли. У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу…
Изредка кто-нибудь вдруг
поднимет со сна
голову, посмотрит бессмысленно, с удивлением, на обе стороны и перевернется на другой бок или,
не открывая глаз, плюнет спросонья и, почавкав губами или поворчав что-то под нос себе, опять заснет.
— Врут, я
не болен. Я притворился… — сказал он, опуская
голову на грудь, и замолчал. Через несколько минут он
поднял голову и рассеянно глядел на Райского.
Но следующие две, три минуты вдруг привели его в память — о вчерашнем. Он сел на постели, как будто
не сам, а
подняла его посторонняя сила; посидел минуты две неподвижно, открыл широко глаза, будто
не веря чему-то, но когда уверился, то всплеснул руками над
головой, упал опять на подушку и вдруг вскочил на ноги, уже с другим лицом, какого
не было у него даже вчера, в самую страшную минуту.
Если Борис тронет ее за
голову, она сейчас поправит волосы, если поцелует, она тихонько оботрется. Схватит мячик, бросит его раза два, а если он укатится, она
не пойдет
поднять его, а прыгнет, сорвет листок и старается щелкнуть.
Потом медленно оборотился к яслям, и, все слушая, махнул раза три неторопливо
головой, мерно стукнул раза три копытом,
не то успокоивая себя,
не то допрашиваясь о причине или предупреждая врага о своей бдительности — и опять запустил морду в овес, но хрустит осторожно,
поднимая по временам
голову и оборачивая ее назад.
Она влюблена — какая нелепость, Боже сохрани! Этому никто и
не поверит. Она по-прежнему смело
подняла голову и покойно глядела на него.
— Нет,
не всё: когда ждешь скромно, сомневаешься,
не забываешься, оно и упадет. Пуще всего
не задирай
головы и
не подымай носа, побаивайся: ну, и дастся. Судьба любит осторожность, оттого и говорят: «Береженого Бог бережет». И тут
не пересаливай: кто слишком трусливо пятится, она тоже
не любит и подстережет. Кто воды боится, весь век бегает реки, в лодку
не сядет, судьба подкараулит: когда-нибудь да сядет, тут и бултыхнется в воду.