Неточные совпадения
Володя стоял минут пять, в стороне от широкой сходни, чтобы не мешать матросам, то и дело проносящим тяжелые вещи, и посматривал
на кипучую работу, любовался рангоутом и все более и более становился доволен,
что идет в море, и
уж мечтал о том, как он сам будет капитаном такого же красавца-корвета.
К концу вахты
уж он свыкся с темнотой и, менее возбужденный,
уже не видал ни воображаемых огоньков, ни камней, ни судов, и не без некоторого сожаления убедился,
что ему спасителем не быть, а надо просто исполнять свое маленькое дело и выстаивать вахту, и
что и без него безопасность корвета зорко сторожится там,
на мостике, где вырисовываются темные фигуры вахтенного начальника, младшего штурмана и старшего офицера.
Володя к концу вахты
уже более не беспокоил часовых так часто, как прежде, особенно после того, как услыхал замечание, сделанное
на его счет каким-то матросом, не заметившим в темноте,
что Ашанин стоит тут же около.
Пробило шесть склянок. Еще оставалось две. Володя ужасно устал ходить и прислонился к борту. Но только
что он выбрал удобное положение, как почувствовал,
что вот-вот и он сейчас заснет. Дрема так и звала его в свои объятия. У борта за ветром так было хорошо… ветер не продувал… И он
уже невольно стал клевать носом и
уж, кажется, минуту-другую был в полусознательном состоянии, как вдруг мысль,
что он
на вахте и заснул, заставила его вздрогнуть и поскорее уйти от предательского борта.
— Внизу разлимонит…
Уж такая здесь толчея… Это не то
что океанская качка… Та благородная качка, правильная и даже приятная, а эта самая
что ни
на есть подлая.
И «Коршун», пользуясь попутным ветром, несся, весь вздрагивая и раскачиваясь, в бакшаг узлов по десяти, по двенадцати в час, под марселями в два рифа, фоком и гротом, легко и свободно перепрыгивая с волны
на волну. И сегодня
уж он не имел того оголенного вида,
что вчера, когда штормовал с оголенными куцыми мачтами. Стеньги были подняты, и, стройный, красивый и изящный, он смело и властно рассекал волны Немецкого моря.
Мичману казалось,
что он смотрит ужасно долго, и он нетерпеливо и с сердитым выражением взглядывал
на маленькую, коренастую фигурку старшего офицера. Его красное, обросшее волосами лицо, казалось мичману, было недостаточно взволнованно, и он
уже мысленно обругал его, негодуя
на его медлительность, хотя и минуты еще не прошло с тех пор, как старший офицер взял трубу.
Он взглянул
на качающуюся мачту, которая была
уже близко, увидал эти дико радостные лица и
уже более не обращал внимания
на волны и почти не замечал,
что был весь мокрый. — Vive la Russie!.. Vive la Russie! — раздалось с полузатонувшего корабля, когда баркас был в нескольких саженях.
Когда палуба
уже покрылась водой, а корма совсем опустилась, все бросились
на уцелевшую фок-мачту, ежеминутно ожидая,
что вот-вот барк погрузится в волны.
Там
уже разостланы
на палубе брезенты, и матросы артелями, человек по десяти, перекрестившись, усаживаются вокруг деревянных баков, в которые только
что налиты горячие жирные щи.
«Коршун» быстро прошел Английский канал, обыкновенно кишащий судами и замечательно освещенный с обеих сторон маяками, так
что плавать по Английскому каналу ночью совершенно безопасно. Едешь словно по широкому проспекту, освещенному роскошными и яркими огнями маяков. Только
что скроются огни одних, как
уже открываются то постоянно светящиеся, то перемежающиеся огни других. Так от маяка до маяка и идет судно, вполне обеспеченное от опасности попасть
на отмели, которыми усеяны берега Англии и Франции.
Испробовав всех этих диковин, моряки напали
на чудные, сочные мандарины. Кто-то сказал,
что недурно бы выпить чайку, и все двинулись в гостиницу. Там
уже собрались остальные товарищи, ездившие в горы. Они рассказывали о своей экскурсии чудеса. Какая природа! Какие виды!
Скоро «Коршун»
уже входил в бухту С.-Винцента, в глубине которой,
на покатости, белел маленький невзрачный Порто-Гранде, весь обнаженный под палящим солнцем, почти без зелени, среди песка, под громадами обветрившихся скал. Совсем неприветный городок, не то
что симпатичный Фунчаль. Но зато бухта в Порто-Гранде представляет собой отличную стоянку для судов и защищена от ветров.
Полчаса, полагающиеся
на завтрак, пролетели незаметно за едой, чаепитием и разговорами. Брезенты убраны. Боцман Федотов, серьезный и нахмуренный,
уже обнаруживает признаки нетерпения, глядя,
что матросы толпятся у кадки с водой, чтобы покурить трубочки. Пора приступить к «убирке».
Водолаз сперва не обращал
на них внимания или по крайней мере представлялся,
что не обращает внимания, но затем раза два лениво воркнул, и когда обезьяны
уже чересчур бесцеремонно схватили его за хвост, он с лаем внезапно вскочил и бросился за ними… Но Сонька и Егорушка
уже были
на вантах и оттуда весело и лукаво смотрели
на несколько опешившего умного пса.
— Да оставьте, наконец, меня в покое! Я
уже сто раз говорил! — вспыхивает старший штурман. — И к
чему вам знать, скажите
на милость, Игнатий Николаевич?
Несмотря
на то,
что занятия начались не более месяца, и
на корвете из 170 человек грамотных было только 50 человек, теперь почти все
уже выучились читать.
Чувствуется,
что начинается
уж то взаимное раздражение и недовольство друг другом, которое нередко бывает
на длинных переходах.
Как только
что якорь грохнул в воду, все радостно поздравили друг друга с приходом
на рейд после шестидесятидневного плавания. Совершенно позабыв об акулах и кайманах, некоторые из молодежи тотчас же стали купаться, и только
на другое утро, когда из Батавии приехали разные поставщики, объяснившие,
что рейд кишит акулами и кайманами, молодые моряки поняли, какой они подвергались опасности, и
уж более не повторяли своих попыток.
— Ну, едемте, Ашанин, — проговорил доктор
на следующий день. —
Уж я оставил малайскую лодку. К
чему беспокоить даром людей и брать с корвета шлюпку! — прибавил милейший доктор, обычный спутник Ашанина при съездах
на берег, так как оба они любили осматривать посещаемые ими места основательно, а не знакомиться с ними только по ресторанам да разным увеселительным местам, как знакомились многие (если не большинство) из их товарищей.
И доктор и Ашанин обратили невольное внимание
на малайца. Он вдруг как-то молитвенно сложил свои руки у груди, устремив почтительный взгляд
на воду. Наши путешественники взглянули в ту сторону и совсем близко увидели
на поверхности воды большую голову каймана со светящимися глазами, плывшего не спеша к берегу… Через минуту он нырнул и выплыл
уже значительно впереди.
Чем ближе приближалась шлюпка к городу, тем чаще встречались эти гады.
И они
уже злорадствовали,
что «филантропу» — так называли в насмешку Василия Федоровича господа «дантисты» — придется впасть в противоречие со своими взглядами
на телесное наказание.
Через пять минут четыре матроса
уже сидели в отгороженном пространстве
на палубе, около бака, и перед ними стояла ендова водки и чарка. Матросы любопытно посматривали,
что будет дальше. Некоторые выражали завистливые чувства и говорили...
Посмеивались, и не без злорадства, и некоторые офицеры над этой выдумкой «филантропа» и полагали,
что он совсем провалится с нею: все четверо матросов перепьются — вот и все. Слишком
уж капитан надеется
на свою психологию… Какая там к черту психология с матросами! — перепьются и будут благодарны капитану за наказание. То-то будет скандал!
— Будь это с другим капитаном, я, братцы, чарок десять выдул бы, — хвалился Ковшиков потом
на баке. — Небось не смотрел бы этому винцу в глаза. А главная причина — не хотел огорчать нашего голубя…
Уж очень он добер до нашего брата… И ведь пришло же в голову
чем пронять!.. Поди ж ты… Я, братцы, полагал,
что по крайней мере в карцырь посадит
на хлеб,
на воду да прикажет не берег не пускать, а он
что выдумал?!. Первый раз, братцы, такое наказание вижу!
И с этими словами матросы кинулись
на китайцев. Захваченные врасплох, они без сопротивления были взяты
на двойку, и унтер-офицер
уже торжествовал,
что везет двух пленников, и крикнул об этом
на корвет, как вдруг среди тишины раздались всплески воды и вслед затем унтер-офицер стал громко ругаться.
После
уж он узнал,
что возвращаться ночью из Гонконга
на этих гичках и вельботах, ожидающих
на пристани запоздавших моряков, довольно опасно.
Уж он был недалеко от шлюпки, когда полисмен (из сипаев) сделал Ефремову замечание,
что кричать
на улице не годится.
В тот же день капитан объявил Володе,
что он будет держать экзамен
на флагманском фрегате для производства в гардемарины в сравнение со сверстниками, которые, как Володя
уже знал, были произведены к Пасхе.
Сетка принесена. Матрос осторожно приблизился и только
что сделал движение, как Егорушка и Сонька бросились по вантам наверх и в мгновение ока
уже были
на брам-pee и поглядывали вниз.
А
на другой день, когда корвет
уже был далеко от С.-Франциско, Ашанин первый раз вступил
на офицерскую вахту с 8 до 12 ночи и, гордый новой и ответственной обязанностью, зорко и внимательно посматривал и
на горизонт, и
на паруса и все представлял себе опасности: то ему казалось,
что брам-стеньги гнутся и надо убрать брамсели, то ему мерещились в темноте ночи впереди огоньки встречного судна, то казалось,
что на горизонте чернеет шквалистое облачко, — и он нервно и слишком громко командовал: «
на марс-фалах стоять!» или «вперед смотреть!», посылал за капитаном и смущался,
что напрасно его беспокоил.
К концу вахты, после того как он вовремя убрал брамсели вследствие засвежевшего ветра, за
что получил одобрение капитана, Ашанин
уже несколько свыкся с новым своим положением и волновался менее. Когда в полночь его сменил начальник первой вахты и, взглянув
на паруса, нашел,
что они стоят превосходно, Володя был очень польщен и спустился в свою каюту, как бы нравственно возмужавший от сознания новых своих обязанностей.
По всем этим загорелым сурово-напряженным лицам видно,
что матросы
уже считают Артемьева погибшим и не надеются
на спасение.
И, заметив,
что молодой матросик совсем смутился, получив в ответ
на свое простодушное излияние такой строгий окрик, Бастрюков проговорил
уже обычным своим мягким и добродушным тоном...
Этот покойно-уверенный тон, звучащий надеждой, действует
на матросов гораздо успокоительнее,
чем слова Бастрюкова о башковатости мичмана Лопатина и
чем рассказанный факт спасения матроса с «Кобчика». И вера Бастрюкова в спасение, как бы вытекающая из его любви к людям, невольно передается и другим; многие, только
что думавшие, как и первогодок-матросик,
что Артемьев
уже потонул, теперь стали повторять слова Бастрюкова.
Уж не в первый раз строит ему разные пакости этот завзятый дантист и крепостник за то,
что Володя не скрывает своего негодования к таким людям и не раз в кают-компании произносил грозные филиппики по этому поводу и удивлялся,
что некоторые офицеры, несмотря
на приказание капитана, тихонько, спрятавшись за мачту, бьют по зубам матросов, пользуясь тем,
что они не жалуются капитану.
Его величества, однако, не было в числе игравших
на бильярде. Какой-то англичанин, вероятно офицер с английского военного фрегата, стоявшего
на рейде,
на вопрос Володи, нет ли короля в числе играющих, отвечал,
что он
уже сыграл несколько партий и ушел, вероятно, прогуляться среди своих подданных, и советовал Володе идти к большому освещенному, открытому со всех сторон зданию
на столбах в конце улицы,
на площадке, окруженной деревьями, откуда доносились звуки, напоминающие скрипку.
И оба старика заговорили о будущем. Гайкин надеялся получить какое-нибудь место в Кронштадте, а товарищ его мечтал о ларьке
на рынке. Первый решительно прогуливал
на берегу все,
что получал, а второй, напротив, копил деньги и скрывал даже от своего товарища,
что у него
уж прикоплено двадцать пять долларов, которые хранятся у лейтенанта Поленова.
Капитан между тем сказал
уже приветствие его величеству, и король, крепко пожав руку капитана, довольно правильным английским языком выразил удовольствие,
что видит в своих владениях военное судно далекой могущественной державы, обещал
на другой же день посетить вместе с королевой «Коршун» и пригласил вечером обедать к себе капитана и трех офицеров.
К жаркому разговоры особенно оживились, и его величество
уже приятельски похлопывал по плечу старшего офицера и приглашал его запросто зайти во Дворец и попробовать хереса, который недавно привезен ему из «Фриско» (С.-Франциско), а дядя-губернатор, сквозь черную кожу которого пробивалось нечто вроде румянца, звал к себе пробовать портвейн, причем уверял,
что очень любит русских моряков, и вспоминал одного русского капитана, бывшего в Гонолулу год тому назад
на клипере «Голубчик», который он перекрестил в «Гутчика», причем главную роль в этих воспоминаниях играло чудное вино, которым угощал его капитан.
Но Ашанин,
уже раз оборванный, счел благоразумнее не отвечать,
что ему было очень приятно видеть катер
на боку.
Но только
что Ашанин повернулся, как адмирал вернул его и,
уже почти ласково глядя
на Володю, проговорил...
Зардевшийся Ашанин отвечал,
что до сих пор не думал об этом вопросе, причем утаил, однако, от адмирала,
что извел
уже немало бумаги
на сочинение стихов и
что, кроме того, вел, хотя и неаккуратно, дневник, в который записывал свои впечатления и описывал посещаемые им порты.
Старый штурман, обыкновенно не очень-то благоволивший к флотским и особенно к тем, кому, по его выражению, «бабушка ворожит», напротив, видимо, благоволил к Ашанину и за то,
что он не лодырь, и за то,
что не рассчитывает
на протекцию дядюшки-адмирала, и за то,
что Володя недурно (
что было
уже большим комплиментом со стороны педанта-штурмана) берет высоты солнца и делает вычисления, и за то, наконец,
что в нем не было и тени того снисходительно барского отношения к штурманам, какое, по старым традициям, укоренившимся во флоте, существовало у большинства флотских офицеров, этих, относительно, баловней службы, к ее пасынкам — штурманам.
Это неожиданное предложение исключить те места, в которых вылилась душа автора и которые, казалось ему, были самыми лучшими и значительными во всем труде, показалось Ашанину невозможным, возмутительным посягательством, и он энергично восстал против предложения Лопатина.
Уж если
на то пошло, он непрочь исключить многое, но только ни одной строчки из того,
что Василий Васильевич назвал «антимонией».
«Читает… Значит, не так
уже скучно, как говорил Лопатин!» — радостно заключал Ашанин и снова спускался вниз, чтобы минут через десять снова подняться наверх. Нечего и прибавлять,
что он отказался ехать
на берег кататься верхом, ожидая нетерпеливо приговора человека, которого он особенно уважал и ценил.
— Вам
что же объяснять? Вы
уже уяснили себе причины, — сухо промолвил старый штурман, — а вот Владимиру Николаевичу я скажу,
что Корнев, устроивши ночной поход, наверное, имеет цель убедиться, будут ли
на «Коршуне» бдительны и находчивы… сумеет ли «Коршун» не упустить неприятельское судно, если б оно было вместо адмиральского корвета… Ведь Корнев не смотровой адмирал. У него
на первом плане морская выучка и требование, чтобы военное судно было всегда готово и исправно, как
на войне…
Только
что он кончил кофе и вышел прогуляться
на шканцы, как
на «Витязе»
уже развевались новые сигнальные флаги.
На этот раз был не сигнал, а разговор. Несколько раз то поднимались, то опускались флаги в разных сочетаниях.
— Если и попадет, то слегка, а то и вовсе не попадет! — неожиданно произнес Степан Ильич, только
что взявший высоты и сидевший
на конце стола за вычислениями. Он
уже забыл, как сердился вчера
на «моряка с Невского проспекта», и спешил его успокоить.
Ашанин побежал укладываться. Ворсунька, изумленный,
что его барина переводят среди моря
на другое судно,
уже был в каюте. Лицо его было грустное-прегрустное. Он думал,
что Ашанин совсем уходит с корвета.