Г

  • Г, г (название: гэ) — четвёртая буква всех славянских и большинства прочих кириллических алфавитов. В старославянской азбуке носит название «глаголь», в церковнославянской — «глаголь», то есть «говори». В кириллице выглядит как и имеет числовое значение 3, в глаголице — как и имеет числовое значение 4. Кириллическая форма происходит от заглавной греческой буквы гамма (Γ), глаголическую же возводят либо к греческому скорописному начертанию строчной гаммы, либо к соответствующей букве семитского письма.

    Курсивное и рукописное начертания строчной буквы Г весьма отличаются от печатного; сверх того они разнятся у русских () и у сербов (в виде надчёркнутой i без точки, ).

Источник: Википедия

Связанные понятия

Р, р (название: эр) — буква всех славянских кириллических алфавитов (17-я в болгарском, 18-я в русском и белорусском, 20-я в сербском, 21-я в македонском и украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «рьци» (ст.-сл.) или «рцы» (ц.-сл.), что означает «говори, скажи» (повелительное наклонение от глагола «рещи»).
Х, х (русское название: ха; в аббревиатурах иногда хэ: хэбэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (22-я в болгарском, 23-я в русском, 24-я в белорусском, 26-я в сербском и украинском, 27-я в македонском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «хѣръ», смысл которого не ясен: считать его, как это часто делается, связанным со словом «херувим» затруднительно (последнее не содержало ятя, хотя в качестве фонетической...
Т, т (название: тэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (19-я в болгарском, 20-я в русском и белорусском, 22-я в сербском, 23-я в македонском и украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «тврьдо» (ст.-сл.) или «тве́рдо» (ц.-сл.), что означает «твёрдое, крепкое, неприступное, укреплённое, надёжное, мужественное, непоколебимое, неотступное». В кириллице обычно считается 20-й по порядку и выглядит как...
М, м (название: эм) — буква всех славянских кириллических алфавитов (13-я в болгарском, 14-я в русском и белорусском, 15-я в сербском, 16-я в македонском и 17-я в украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках называется «мысле́те», что первоначально означало «думайте» (в современном церковнославянском языке название буквы уже не совпадает с формой глагола мы́слити). В кириллице является 14-й по счёту, выглядит как и имеет числовое...
И, и (название: и, иже) — буква почти всех славянских кириллических алфавитов (девятая в болгарском, 10-я в русском и сербском, 11-я в украинском и македонском; в белорусском отсутствует, вместо неё используется буква І); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках называется «и́же» (переводится как «который» или «которые») и является 10-й по счёту; в кириллице выглядит как и имеет числовое значение 8, потому также называется «и́же осьмери́чное...

Упоминания в литературе

Несколько работ М. И. Матусевич посвящены фонетике русского языка, которой она занималась на протяжении всей своей жизни. После смерти Л. В. Щербы М. И. Матусевич завершила начатый им раздел «Фонетика» в I томе академической «Грамматики русского языка» (1952), где кратко описаны фонемы русского языка, даны схемы положения языка для всех гласных и почти всех согласных, указаны основные их реализации в разных фонетических позициях, перечислены основные фонетические чередования. Раздел завершается подробной таблицей правил чтения отдельных букв и буквенных сочетаний и образцами транскрипции текста, фонетической и фонематической, где обозначены главнейшие аллофоны. Годом позже, в 1958 г., вышла её брошюра, посвящённая русской орфоэпии «Русское литературное произношение». В ней Маргарита Ивановна останавливается главным образом на произношении согласных: рассматриваются необходимость или только возможность реализации мягких согласных в двусогласных сочетаниях (ст, тн, дл, нс и др.) перед [е] и перед [j], а для некоторых слов употребление первого мягкого согласного оценивается как устаревшее; анализируется произношение ряда глагольных форм; обращено внимание на звучание окончаний прилагательных -кий, -гий, -хий; много места уделено произношению твердых и мягких согласных в заимствованных словах. Все эти наблюдения и рекомендации и сегодня представляют интерес, так как дают материал для суждения об изменениях произносительной нормы на протяжении десятилетий.
В графике «дощечки» имеются знаки, которые отсутствуют в кириллице; из них лишь некоторые могут быть возведены к греческим начертаниям. Так, одно из указанных начертаний буквы с не встречается в кириллических почерках и напоминает ς или ? некоторых типов древней греческой письменности. В тексте имеется греческая «дигамма», восходящая к минойской «геме» и встречающаяся также в курсивном маюскуле и римском унциале. Эта буква обозначает, по-видимому, какой-то или какие-то губные звуки, но не п и не м, так как для обозначения последних употреблены соответственно буквы п и м. На фотографии указанная буква находится в строке I – № 19, 31, в строке IV – № 5, V – № 5, 29, 40, 51, VI – № 32. Начертания указанных знаков не вполне идентичны, поэтому нет полной уверенности, что во всех этих случаях написана одна и та же буква. Видимо, для буквы в имеется графический вариант, представляющий как бы соединение буквы г нормального размера с наложенной на нее в нижней части небольшой буквой в; при этом совмещены мачты обеих букв. Этот знак имеется в строке I – № 40, II – № 13, 23, VI – № 18, VII – № 17. Буква а пишется как в латинском курсивном маюскуле и напоминает начертание современной греческой λ; буква я сохраняет эту особенность начертания. Своеобразна буква т: ее перекладина чаще перечеркивает мачту, а не размещается поверх нее. Имеются знаки, не поддающиеся интерпретации: таковы, например, № 10 в строке V и № 8 в строке IX, которые представляют вертикальную черточку, не доходящую до нижнего уровня букв текста, а также совершенно своеобразный знак № 42 в строке II.
2) По отношению к отдельным гласным наблюдаем тенденцию к обозначению ударяемого о посредством начертания у (2 е, 5 г, 6 ж, 7 г), а после мягких согласных – через ю (14 е), и – наоборот – нередкое обозначение у через о (5 б, в, е, ж, 10 г, ж, 12 д), встречающееся в слогах ударяемом, первом перед ударением и на конце слова, т. е. в тех положениях в слове, которым свойственно сильное или же довольно сильное произношение. Эта особенность письма отражает в значительной мере замену в татарском простонародном произношении гласных о и у русских слов. Аналогичную субституцию встречаем и по отношению к гласным е и и, причем е часто передается посредством и (3 б, г, д, е, ж, 9 б, е, 16 е), а гласный и через е (2 б, г, е, ж, 13 б, г, д, е, ж). Интересно отметить написание «рстврий» (16 е), где гласный а, окруженный мягкими звуками, передан через и, т. е. подобно передаче гласного е, а это свидетельствует, что звук такого а склоняется к е (ближе к произношению данный гласный передан в написании «ростворей» 16 в). Здесь мы имеем пример того, как ошибочные написания могут давать указания на нюансы воспринимаемых звуков чужого языка.
** Служит орфографическим знаком для зрительного различения некоторых форм глагола avere (ho, hai, ha, hanno). В соединении с буквами c и g указывает на произношение их как к и г перед e и i: che = ке, chi = ки, ghe = ге, ghi = ги. Употребляется также в заимствованиях.
** Служит орфоргафическим знаком для зрительного различения некоторых форм глагола avere (ho, hai, ha, hanno). В соединении с буквами с и g указывает на произношение их как к и г перед e и i: che=ке,chi=ки, ghe=ге, ghi=ги. Употребляется также в заимствованиях.

Связанные понятия (продолжение)

Я, я (название: я) — буква большинства славянских кириллических алфавитов; 30-я в болгарском, 32-я в белорусском, 33-я в русском и украинском, во всех четырёх последняя (в украинском с 1990 года, до этого в конце стоял мягкий знак); из сербского исключена в середине XIX века, в македонский, построенный по образцу нового сербского, не вводилась. Используется также в большинстве кириллических письменностей неславянских языков. В церковнославянской азбуке также называется «я», но выглядит двояко: и...
Ф, ф (название: современное эф), иногда в аббревиатурах — фэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (21-я в болгарском, 22-я в русском, 23-я в белорусском, 25-я в сербском и украинском, 26-я в македонском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «фрътъ» (ст.-сл.) или «фе́ртъ» (ц.-сл.).
Ъ, ъ — 28-я буква русского алфавита, где называется «твёрдый знак» (до реформы 1917—1918 годов — 27-я по счёту, называлась «еръ»), и 27-я буква болгарского алфавита, где называется «ер голям» («большой ер»); в других славянских кириллических алфавитах отсутствует: её функции при необходимости выполняет апостроф (рус. съезд — укр. з’їзд — белор. з’езд). В старо- и церковнославянской азбуках носит название «ѥръ» и «еръ», соответственно, смысл которого (впрочем, как и смысл названий некоторых других...
Е, е (название: е; в украинском и некоторых других алфавитах э) — буква всех современных кириллических алфавитов. В русском, белорусском, болгарском алфавитах — шестая по счёту, в украинском, сербском и македонском — седьмая; используется также в письменностях неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках является шестой по порядку и называется «ѥстъ» и «есть» соответственно; в кириллице выглядит как и имеет числовое значение 5, в глаголице — как и имеет числовое значение 6. Буква развилась...
Ь, ь (современное название: мя́гкий знак) — буква большинства славянских кириллических алфавитов (28-я в болгарском, 29-я в белорусском, 30-я в русском и 31-я в украинском (перемещена на нынешнее место в 1990 г., а была последней); из сербского исключена в середине XIX века, в македонский, построенный по образцу нового сербского, не вводилась). Самостоятельного звука не обозначает, может рассматриваться как диакритический знак, модифицирующий значение предыдущей буквы. В украинском также используется...
Ж, ж (название: жэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (восьмая в русском, белорусском, сербском и македонском, седьмая в болгарском и девятая в украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов, где на её основе были даже построены новые буквы, наподобие Ӂ или Җ. В старо- и церковнославянской азбуках называется «живѣ́те» (то есть «живите», повелительное наклонение от «жити») и является седьмой по счёту; в кириллице выглядит как и числового значения не имеет...
Н, н (название: эн) — буква всех славянских кириллических алфавитов (14-я в болгарском, 15-я в русском и белорусском, 16-я в сербском, 17-я в македонском и 18-я в украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках называется «нашь» (ст.-сл.) или «на́шъ» (ц.-сл.). В кириллице является 15-й по счёту, выглядит как и имеет числовое значение 50; в глаголице по счёту 16-я, выглядит как и имеет числовое значение 70. Происхождение кириллической...
З, з (название: зэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (девятая в русском, белорусском, сербском и македонском, восьмая в болгарском и 10-я в украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов, где на её основе были даже построены новые буквы, наподобие Ҙ. В старо- и церковнославянской азбуках называется «земля́» и является восьмой по счёту; в кириллице выглядит как (Z-образная форма более древняя) и имеет числовое значение 7, в глаголице выглядит как и имеет...
Ц, ц (название: цэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (23-я в болгарском, 24-я в русском, 25-я в белорусском, 27-я в сербском и украинском, 28-я в македонском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «ци» (ст.-сл.) или «цы» (ц.-сл.), смысл которого не вполне ясен: его связывают с формой им. пад. множ. ч. муж. рода «ции» от вопросительного и относительного местоимения «кыи» (какой, который); с древнерусским...
Ю, ю (название — ю) — буква большинства славянских кириллических алфавитов (29-я в болгарском, 31-я в белорусском, 32-я в русском и украинском; из сербского исключена в середине XIX века, в македонский, построенный по образцу нового сербского, не вводилась). Используется также в письменностях некоторых неславянских языков. В кириллице обычно считается 33-й по порядку (), в глаголице по счету 34-я (). Числового значения не имеет. Название в славянской азбуке совпадает с современным — «ю»; в старо...
С, с (название: эс, в аббревиатурах иногда сэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (18-я в болгарском, 19-я в русском и белорусском, 21-я в сербском, 22-я в македонском и украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «сло́во», что могло означать разное: «слово, речь, дар речи, молва, весть, известие, проповедь, изречение, Писание, заповедь». В кириллице обычно считается 19-й по порядку и выглядит как...
К, к (название: ка) — буква всех славянских кириллических алфавитов (11-я в болгарском, 12-я в русском, белорусском и сербском, 13-я в македонском и 15-я в украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов, где на её основе были даже построены многочисленные новые буквы, наподобие Ҡ, Қ, Ӄ, Ҟ или Ҝ. В старо- и церковнославянской азбуках называется «ка́ко» (ст.-сл.) или «ка́кѡ» (ц.-сл.), что означает «как». В кириллице является 12-й по счёту, выглядит как и имеет числовое...
Ꙗ, ꙗ (условное название: я, а йотированное или аз йотированный) — 34-я буква старославянской кириллицы. Построена как лигатура букв І и А. В глаголице отсутствует — соответствующие звуки там обозначаются буквой ять (Ⱑ). Числового значения не имеет. В начале слов и после гласных обозначает звуки , после согласных — их смягчение и звук . В церковнославянской письменности обычно объединяется с малым юсом (Ѧ) и помещается на 34-е место в азбуке (подробнее о взаимоотношении этих двух форм см. в статье...

Подробнее: А йотированное
Щ, щ (название: ща) — буква ряда славянских кириллических алфавитов: 27-я в русском (литературным произношением считается долгое мягкое , но встречаются также краткое мягкое , диалектное и устаревшее ), 26-я в болгарском (произносится как ) и 30-я в украинском (произносится как твёрдое ); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В белорусском алфавите отсутствует, вместо Щ используется сочетание «шч»; из сербского алфавита упразднена реформой Вука Караджича (заменена обычно...
Д, д (название: дэ) — пятая буква почти всех славянских кириллических алфавитов, а в украинском — шестая. Используется и в кириллических письменностях других языков. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «добро»; в кириллице выглядит как и имеет числовое значение 4, в глаголице — как и имеет числовое значение 5. Кириллическая форма происходит от византийского уставного начертания греческой буквы дельта (Δ) — которая, как и нынешняя печатная кириллическая Д, рисовалась с «лапками» внизу...
А, а — первая буква всех алфавитов на кириллической основе. В старославянской азбуке носит название «аз», означающее русское местоимение «я». Восходит к др.-греч. α (альфа), а эта последняя — к финикийскому «Алеф». Приставка «а» (перед гласными. — «ан») в заимствованных словах обозначает отсутствие признака, выраженного основной частью слова. Соответствует русскому «без» и «не». Напр.: «а-морфный» — бесформенный, «а-симметричный» — несимметричный.
Ѹ, ѹ или Ꙋ, ꙋ (ук или оук, глаголица: Ⱆ) — буква старославянской азбуки. Первоначально диграф букв О и У (точнее, буквы «ик», варианта ижицы) писался горизонтально, но впоследствии, для экономии места, стали использовать вертикальную лигатуру, а впоследствии и вовсе заменили буквой У.

Подробнее: Ук (кириллица)
Ч, ч (название: че) — буква всех славянских кириллических алфавитов (24-я в болгарском, 25-я в русском, 26-я в белорусском, 28-я в сербском и украинском, 29-я в македонском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «чрьвь» (ст.-сл.) или «червь» (ц.-сл.) — это слово обозначало не только собственно червей, но и моль. В кириллице обычно считается 27-й по порядку (если речь идёт о ст.-сл. азбуке) или 26-й (в ц.-сл. азбуке...
В, в (название: вэ) — третья буква всех славянских и большинства прочих кириллических азбук. В старо- и церковнославянской азбуке носит название «ве́де» (вѣдѣ, ст.-сл.) или «ве́ди» (вѣ́ди, ц.-сл.). В кириллице выглядит как и имеет числовое значение 2, в глаголице — как и имеет числовое значение 3. Кириллическая форма происходит от греческой беты (B, β), глаголическую же обычно соотносят с латинской V. Среди начертаний кириллической В в рукописях и печатных книгах большинство в целом сохраняет общую...
Л, л (русское название: эль, в аббревиатурах эл) — буква всех славянских кириллических алфавитов (12-я в болгарском, 13-я в русском, белорусском и сербском, 14-я в македонском и 16-я в украинском); используется также в письменностях неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках называется «людиѥ» (ст.-сл.) или «лю́ди» (ц.-сл.). В кириллице является 13-й по счёту, выглядит как и имеет числовое значение 30; в глаголице по счёту 14-я, выглядит как и имеет числовое значение 50. Происхождение...
Ѧ, ѧ (малый юс) — буква исторической кириллицы и глаголицы, ныне употребляемая только в церковнославянском языке. В старославянском глаголическом алфавите имеет вид и считается 35-й по порядку, в кириллице выглядит как и занимает 36-ю позицию. Числового значения в глаголице и ранней кириллице не имеет, однако в поздней кириллице использовалась как знак числа 900 (так как по форме напоминает греческую букву сампи с тем же числовым значением).
Ѣ, ѣ (название: ять, слово мужского рода) — буква исторической кириллицы и глаголицы, ныне употребляемая только в церковнославянском языке.
Б, б (название: бэ) — вторая буква всех славянских и большинства прочих кириллических алфавитов, третья — в греческом варианте арнаутского диалекта албанского языка (Б b). В старо- и церковнославянской азбуке носит название «букы» (ст.-сл.) или «буки» (ц.-сл.), то есть по-нынешнему просто «буква». В кириллице выглядит как и числового значения не имеет, в глаголице — как и имеет числовое значение 2. Кириллическая форма происходит от одного из начертаний греческой беты (β), происхождение же глаголической...
Ш, ш (название: ша) — буква всех славянских кириллических алфавитов (25-я в болгарском, 26-я в русском, 27-я в белорусском, 29-я в украинском, 30-я в сербском и последняя в македонском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках также носит название «ша», смысл которого неизвестен. В кириллице обычно считается 28-й по порядку (если речь идёт о ст.-сл. азбуке) или 27-й (в ц.-сл. азбуке), в глаголице по счёту 29-я, числовое значение соответствует...
О, о (название: ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (15-я в болгарском, 16-я в русском и белорусском, 18-я в сербском, 19-я в македонском и украинском); используется также в письменностях некоторых неславянских народов. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «онъ» (что обозначает не только «он», но и «тот»). В кириллице является 16-й по счёту, выглядит как и имеет числовое значение 70. В глаголице по счёту 17-я, имеет вид и числовое значение 80. Происходит от греческой...
Алфавит современного македонского языка был создан в 1944 году, утверждён в 1945, и с тех пор не изменялся. В нём, как и в алфавите сербского языка, по сравнению с русским отсутствуют буквы Ё, Й, Щ, Ъ, Ы, Ь, Э, Ю, Я, но есть 7 других букв.
Даси́я (греч. δασεῖα, «густое », от др.-греч. δασύ πνεῦμα; лат. spiritus asper) — надстрочный диакритический знак, использовавшийся в Греции с поздней античности (введён учёными александрийской школы), а также одно время и в кириллической церковнославянской письменности. С конца XX века был упразднён, когда греческая орфография была реформирована в монотоническую.
П, п (звучание названия: пэ) — буква всех славянских кириллических алфавитов (16-я в болгарском, 17-я в русском и белорусском, 19-я в сербском, 20-я в македонском и украинском). Используется также в письменностях некоторых неславянских народов: монголов, казахов, таджиков, абхазов и всех народностей России. В старо- и церковнославянской азбуках носит название «покои» (ст.-сл.) или «поко́й» (ц.-сл.), что означает «мир, покой, спокойствие, отдых», а также «кончина». В кириллице обычно считается 17-й...
Кра́тка (ранее кра́ткая); также бре́ве (лат. breve «короткое»), бре́вис, дуга́ — один из кириллических и латинских надстрочных чашеобразных диакритических знаков; заимствована из древнегреческой письменности, где означала краткость гласных. В типографике различаются кириллическое бреве и латинское бреве: как правило, первое имеет утолщения по краям, второе — в середине.
Еро́к (другие распространенные названия: е́рик и па́ерок или пае́рок; реже встречаются воо́с, ерец, ерик верхний, ерица, ерти́ца, е́рчик, ово́с, пае́рк, поо́ксь, ре́чник; иногда также кенде́ма) — надстрочный знак церковнославянской и вообще старинной кириллической письменности, ставящийся над согласной буквой или после неё взамен опускаемого ера (Ъ) или (реже) еря (Ь).
Ы, ы — 29-я буква русского, 28-я буква белорусского и 27-я буквa молдавского алфавитов (официальный в ПМР), является лигатурой. В других национальных славянских кириллических алфавитах отсутствует (в современных южнославянских языках древние звуки и совпали давно, но буква Ы из сербского и болгарского алфавитов была исключена только в XIX веке; а в украинском алфавите вместо пары Ы/И используется И/І). Используется также в кириллических письменностях неславянских языков (казахский, монгольский...
Ѥ, ѥ (Е йотированное) — буква кириллических алфавитов некоторых старых письменных славянских языков, в частности старославянского, древнерусского и сербского извода церковнославянского. В старославянской кириллице 35-я по счету, построена как лигатура букв І и Є, выглядит как . В глаголице отсутствует (заменяется буквой для обычной Е), числового значения не имеет. В начале слов и после гласных означает сочетание звуков , после согласных (чаще всего л, н или р) — их смягчение плюс звук . Собственного...
Ѵ, ѵ (и́жица) — буква старославянской азбуки, а также дореформенного русского алфавита. Происходит от греческой буквы ипсилон (υ). В русском языке использовалась для обозначения гласного звука в немногих словах греческого происхождения (мѵро, сѵнодъ).
Сюда перенаправляются запросы «ẘ» и «W̊». Про W̊ нужна отдельная статья, перенаправление ẘ должно вести на неё.Кружок — диакритический знак, который может быть как надстрочным, так и подстрочным. Употребляется с различными буквами латинского алфавита.

Подробнее: Кружок (диакритический знак)
Диакрити́ческие зна́ки (др.-греч. δια-κρῐτικός — «служащий для различения» от др.-греч. κρῐτῐκός — «способный к различению»)...
Огласо́вки (араб. حركات‎ «движения», ед.ч. حركة‎ ха́рака) — система надстрочных и подстрочных диакритических знаков, используемых в арабском письме для обозначения кратких гласных звуков и других особенностей произношения слова, не отображаемых буквами. Расстановку огласовок в тексте называют ташки́ль (араб. تشكيل‎). Поскольку буквами арабского алфавита обозначаются только согласные и долгие гласные (матрес лекционис), то неогласованный текст невозможно «читать вслух»: можно лишь «угадывать произношение...
Й, й (и кра́ткое, и неслоговое, ий, йи) — буква большинства славянских кириллических алфавитов (10-я в болгарском, 11-я в русском и белорусском, 14-я в украинском. В сербском и македонском отсутствует, вместо неё используется буква Ј). Буква Й входит также в письменности на кириллической основе для многих неславянских языков.
Ѳ, ѳ (фита́) — предпоследняя буква старо- и церковнославянской кириллицы, последняя (после выхода из употребления в конце XIX века ижицы) буква дореволюционного русского алфавита.
Ру́сский алфави́т (ру́сская а́збука) — алфавит русского языка, в нынешнем виде — с 33 буквами — существующий с 1918 года (буква Ё официально утверждена лишь с 1942 года: ранее считалось, что в русском алфавите 32 буквы, поскольку Е и Ё рассматривались как варианты одной и той же буквы).
Русское рукописное письмо (русский рукописный шрифт; не совсем правильно русский курсив) — начертательная разновидность русского кириллического письма, используемая при связном письме рукой, а также при наборе специальными типографскими шрифтами, имитирующими такое начертание. Начертание букв значительно отличается от типографского шрифта. Русский печатный курсивный шрифт развился под влиянием рукописного письма.
Орфография английского языка — совокупность правил, регламентирующих написание слов английского языка.
Ю́сы — буквы старославянских азбук, кириллицы и глаголицы, обозначавшие древнеславянские носовые гласные, впоследствии (в X веке) утратившие назализацию в большинстве славянских языков. Предположительно оба кириллических юса происходят либо из особого начертания греческой буквы альфы Ѧ, характерного для христианских надписей IX—XI веков, либо, по другой версии, из глаголического малого юса, повёрнутого на 90° по часовой стрелке.
Тюркологический алфавит — система научной практической транскрипции и транслитерации, которая применяется в работах по тюркологии. Выработана на основе латинского (с добавлениями некоторых графем из чешского, польского и хорватского алфавитов и МФА) и греческого алфавитов. В русскоязычных изданиях возможно применение кириллицы с дополнительными буквами.
Ꙟ, ꙟ (ын, ыня) — буква расширенной кириллицы, использовавшаяся в убыхском языке и в румынском кириллическом алфавите. Этой буквой изображалась приставка în- (например, в слове Ꙟвъца = învăţa (в молдавском — ынвэца) — изучать, учиться) или îm- (перед Б, П и М), так что буква встречалась только в начале слова (а потому над ней всегда стоял знак тонкого придыхания, при необходимости в сочетании со знаком острого ударения). Происхождение буквы окончательно неизвестно. Предполагают, что она представляет...
Ѡ, ѡ (оме́га) — буква старо- и церковнославянской кириллицы, другие названия: от, о. Соответствует греческой букве омега (Ω, ω), хотя воспроизводит только строчное её начертание (заглавное встречается крайне редко, только в заголовках в декоративных целях). В кириллице имеет вид или , в древней (круглой) глаголице — . Числовое значение в кириллице — 800, в глаголице — 700.

Упоминания в литературе (продолжение)

Все буквы, присутствующие в данном тексте, применялись в этрусском языке, буква «Г» читается в данном тексте как «П» (лат. «Р»).
Как следствие – несвойственное для русского произношение некоторых звуков украинского языка. Так, отсутствующая в русском буква «?» звучит приблизительно как «ЙИ», «Ч» произносится более твердо, как в белорусском или польском, а «Г» передает гортанный, фрикативный звук.
Э. Стертевант в 1939 году[5] предположил, что оба эти «местоимения» восходят к «индо-хеттским» конгломератам союзов. При этом союз *so употреблялся в предложениях без замены субъекта, а *to – в предложениях с заменой субъекта. Союз *so был в дальнейшем реинтерпретирован как местоимение в именительном падеже. «Индо-хеттские» конгломераты в индоевропейских языках приобретали значение местоимений, тогда как в хеттском они сохраняли свое древнейшее значение. Эта гипотеза была отвергнута Х. Педерсеном на том основании, что указательные местоимения являются древнейшими элементами языка, тогда как сочинительные союзы типа хеттского nu , ta, su возникают значительно позднее[6]. Т. В. Гамкрелидзе также опровергает гипотезу Э. Стертеванта в целом [Гамкрелидзе 1957], оперируя фактами хеттского синтаксиса, где фактор замены или незамены субъекта не связывается с типом союза. Г. Дункель [Дункель 1992] в свою очередь обращается к анализу форм *só/su в среднеиндоевропейском языке, которые представлены в синтаксисе параллельно формам *to/te. При этом, по его мнению, существовало личное местоимение 3 лица единственного числа, начинавшееся на *s (форма *si при этом передавала женский род в отличие от неженского *so). Ортотонические формы (т. е. ударные) были связаны с консонантной опорой на *t, а энклитические – с консонантной опорой на *s.
Из других, более известных пособий для народных школ заметим книгу г-на Паульсона. Он начинает обучением письму по разлинованным квадратикам; сначала ученик чертит разные линии, треугольники, квадратики, потом и фигурки: домик, весы, зеркало, ножницы и проч. Мысль этого предварительного черчения прекрасная и употребляется во всех германских школах. Вслед за тем следует обучение письму по косым линиям. Г-н Паульсон также начинает с изучения всех гласных и составляет слоги: уй, яй, юй. За гласными упражнение в согласных, по нескольку букв разом: б, п, м; д, т, н; г, к, х, и проч. Г-н Паульсон также начинает с изучения всех гласных и составляет учение грамоте идет несколько живее, тем более что рядом с печатными буквами приведены косые, употребляемые на письме. Примеры слов подобраны не всегда удачно; автор, кажется, более всего заботился, чтоб только известная буква находилась в слове; так на букву з встречаем слова: «зеня, зыби, зюзя, аза, узы».
К этому же источнику восходит, в конечном счёте, и латинский алфавит, вот почему порядок букв в нём так мало отличается от привычного нам русского. Самое, пожалуй, заметное, – это то, что на месте Г перед буквой Д (D) мы видим С (читается как «к»). Но если посмотреть на латинскую букву G, видно, что она производна от С (и произведена была довольно поздно – именно поэтому имя Гай долгое время сокращалось буквой С, – никогда не слышали про «Кая» Юлия Цезаря?).
Надо сказать, что некоторые из перечисленных слов с корнем инвест– не такие уж новые для русского языка. [Современный словарь… 2000] указывает, что глагол инвестировать и однокоренные с ним слова инвестор, инвестиция были заимствованы русским языком еще в начале XX в. Слова инвестировать и инвестиция зафиксированы в первом томе «Толкового словаря русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова (1935 г.). Но при этих словах стоит помета «экон.»[6]. Эта помета сопровождает указанные слова и в более поздних словарях – например, в четырехтомном академическом [МАС]. И только в конце XX в. термины с корнем инвест– покидают узкие рамки профессионального словоупотребления экономистов и начинают употребляться в общелитературном языке.
Неправильно может произноситься как один звук, так и несколько или даже много звуков речи, что характеризует чисто количественную сторону нарушения. Дефектное произношение одного звука или звуков одной фонетической группы (например, только свистящих «с», «з», «ц» или только заднеязычных «к», «г», «х») принято называть простым, или мономорфным («моно» – один) нарушением звукопроизношения. В тех же случаях, когда речь идет о неправильном произношении сразу многих звуков или только двух звуков, но из разных фонетических групп (например, «ч» и «к», «р» и «ц», «л» и «ш»), приходится говорить о сложном, полиморфном («поли» – много), или разлитом нарушении звукопроизношения, которое как бы «разлилось» сразу на многие звуки.
Само слово «кириллица» образовано от имени святого Кирилла, одного из двух славянских просветителей – братьев. Кирилл (до пострижения в монашество его звали Константин) и его старший брат Мефодий (он известен только под монашеским именем), греки по происхождению, жили в IX в. и в 863 г. осуществили успешную миссию по распространению христианской веры в Моравии. В «Сказании о письменах» и житиях братьев именно им приписывается создание (в ходе Моравской миссии) особой славянской азбуки, позволившей переводить на славянские языки книги Священного Писания. По современным представлениям, этой азбукой была не кириллица (многие буквы которой сходны с буквами греческого алфавита), а глаголица – оригинальная, самобытная азбука, распространившаяся преимущественно у западных славян. До XII в. глаголица ограниченно применялась и на Руси, основной же системой письма у восточных славян стала кириллица, которая (в измененном виде) применяется до наших дней.
Но вдоль клинка ножа князя Андрея Старицкого помещена также и АРАБСКАЯ НАДПИСЬ, выполненная тем же каноническим арабским почерком, которым украшалось все «восточное» оружие, рис. 1.4. В данном случае арабскую надпись прочесть Т.Г. Черниенко не удалось, так как в надписи отсутствуют точки и черточки у букв. Без таких пояснительных значков каждая арабская буква может означать сразу несколько различных звуков. Поэтому прочесть написанный таким образом арабский текст можно лишь в случае, когда приблизительно известно его содержание. Иначе возникает слишком много вариантов прочтения, которые надо перебирать.
Основное место в его научном наследии занимает толково-переводной «Словарь белорусского наречия», над которым работал 16 лет (окончен в 1863 г., издан в 1870 г.). Это научно-лингвистическая летопись народа и эпохи, самое полное на то время собрание лексики и фразеологии живого языка, охватывающее более 30 тыс. слов. В «Словаре…» засвидетельствованы состояние и уровень развития белорусского языка середины XIX в., отражены его лексические сокровища и фразеологические богатства Материалы И. И. Носович черпал из всего языкового ландшафта тогдашней Беларуси. Для подтверждения употребления слов и точности толкования их семантики использовал самый авторитетный иллюстративный материал – народные песни, пословицы, афоризмы, фразеологизмы. Многие слова взяты из старобелорусских письменных памятников. Все значения слов и словосочетаний раскрываются авторскими пояснениями и цитатами из диалектного, фольклорного или общелитературного языка, иногда дается этимология слов. В 1881 г. было издано дополнение (около 1 тыс. новых слов). В Мстиславле именем И. И. Носовича названа улица.
На помощь Вентрису пришел профессор Дж. Чедвик, специалист по древнегреческим диалектам. Если язык был греческим, то в текстах, написанных линейным письмом В, должны присутствовать многие конструкции, зафиксированные Гомером. Эту работу и провел Чедвик. Объединенными усилиями они публикуют в 1953 г. расшифровку 65 знаков и формулируют правила орфографии, согласно которым были написаны тексты линейного письма В.
Известный российский лингвист А.А.Реформатский, автор классического учебника «Введение в языковедение» (1947 г.), понимал сложение как соединение двух корневых морфем. «При сложениях соединяются … в одной лексеме корневая морфема с корневой же, в результате чего возникает единое новое сложное слово; таким образом, сложение служит для словообразования. Соединяться при сложении могут и полные корни, и усеченные, а также основы и целые слова в какой-нибудь грамматической форме» [Реформатский 1996: 289].
А. М. Пешковский писал, что широкое использование отглагольных существительных делает речь «вялой, путаной, мелодически бедной и бесформенной». Однако отглагольные существительные обладают рядом семантико-синтаксических свойств, которые обеспечивают, по мнению Г. О. Винокура, их незаменимость в деловом тексте. Г. О. Винокур отмечает, что способность отглагольных существительных называть не само конкретное действие, а общее представление о нем, утрата грамматических категорий, свойственных глаголу (вида, залога, времени), и создают нужную деловой речи однозначность и одновременно обобщенность смысла, обеспечивают официальную значимость называемого отглагольным именем понятия, возводят его в ранг константных тематических и ситуационных клише делопроизводства.[13]
Так, для носителей русского языка очевидным является завершение инициальных частей следующих слого-ритмических комбинаций («под-сол…нух», «под-кач… ка», «под-ли…за»); идиом («домоклов … меч», «ахиллесова … пята», «несолоно … хлебавши»); фразеологических единств и выражений («Ни к селу… ни к городу», «Незваный гость… хуже татарина», «Без труда… не выловишь и рыбку из пруда»). Опыт наших исследований свидетельствует о том, что ребенок с нормальным речевым развитием к трем годам обнаруживает отчетливую способность к прогнозированию окончаний знакомых слов или фраз [Бабина, Сафонкина, 2004]. Подтверждения данному находим, например, в исследованиях С. Н. Цейтлин и М. Б. Елисеевой (1998). В своей работе авторы зафиксировали следующие факты. Мать практикует с сыном (2,5 г.) игру с завершениями стихотворных текстов: «Иго-го – кричит ребенок, значит это – …»; «Вяжет мама длинный шарф, потому что сын ….»; «Он веселая игрушка и зовут его …». Ребенок добавляет: «Аськафонок!» (жеребенок), «Касяф! Зиляф!» (жираф), «Питуська!» (Петрушка) [Цейтлин, Елисеева, 1998, с. 86]. Приведенный пример показывает, что возможность проговаривания слоговых составляющих слова находится у этого ребенка на этапе становления, однако прогнозирование окончаний стихотворных фраз, для которых требуется добавить слова различной слоговой структуры, он реализует без ошибок.
Проблема теоретического обоснования разграничения сегментных и суперсегментных звуковых единиц русского языка почти не разработана. Хотя еще в 1948 г. П. С. Кузнецов в статье «К вопросу о фонологии ударения» обратил внимание на глубокие, существенные различия между звуком и ударением как единицами языка. В задачи П. С. Кузнецова не входило исследование данной проблемы как таковой, однако он впервые, насколько нам известно, показал, что некоторые звуковые признаки реализуются на отрезках больших, чем звук. Так, например, ударение реализуется лишь в пределах целого слова. На существование звуковых единиц, реализующихся на таких отрезках речевого потока, как слово и высказывание, и на необходимость рассматривать эти единицы в качестве особой категории П. С. Кузнецов указывал в статье «К вопросу о фонематической системе французского языка».
Греческий алфавит, подобно ивриту для евреев, служил грекам одним из средств познания мира. У греков буквы «A», «Е», «Н», «I», «O», «Y» и «?» отвечали семи планетам (небесам). Буквы «В», «Г», «?», «Z», «К», «?», «М», «N», «П», «Р», «?» и «Т» приписывались 12 знакам Зодиака. Буквы «?», «?», «Ф» и «Х» являли собой четыре мировых элемента (стихии), а «?» – «мировой дух». Алфавит использовался также для гадания и в разных мистериях. Так, например, пятая буква греческого алфавита «Е» (эпсилон) служила символом «Духовного Солнца» в большом храме греческих мистерий в Дельфах, где в течение семнадцати веков проводились элевсинские посвящения.
Мы не будем далее пересказывать содержание книги Д. Бикертона, а остановимся на одном его принципиальном утверждении, что «дети создают язык, его грамматику». Утверждение о языковой биопрограмме автор повторяет и в «Языке Адама», хотя и не акцентирует его как в предшествующих исследованиях. Одним из новых доказательств возможностей детей структурировать неструктурированный речевой инпут является факт возникновения никарагуанского жестового языка. Как пишет Джуди Кегл, после прихода к власти сандинистов в 1979 г. они создали школу-интернат для глухих детей, куда свезли детей со всей страны. К 1983 г. в двух школах в окрестности Манагуа было 400 глухих школьников. Языковая программа была нацелена на овладение чтением по губам испанской разговорной речи и дактилологию. Жестовому языку детей не обучали, но каждый из них привез средства пантомимы, которые позволяли им общаться со слышащими родственниками. Дети стали общаться на жестовом пиджине, используя иконические холистические жесты из домашних заготовок. Однако когда в школе появились дети 4–5 лет, произошла «креолизация» языка. Жесты стали более стандартизированными, приобрели дискретность, т. е. вместо целостного обозначения ситуации стали использоваться комбинации жестов. Семантические роли деятеля и объекта действия стали передаваться порядком жестов и пространственными частицами, появились однотипные обозначения множественного числа объектов и т. д. (Kegl, Senghas, Coppola 1999; Kegl 2002).
Обращая внимание на то, что части речи (в том числе и местоимения) не представляют собой абсолютно закрытый класс слов, Степанова М.Д. и Хельбиг Г. в свое время отмечали, что « «слова формируют словарный состав соответствующего языка, «открытый» и подвижный в своей основе: большинство слов относятся именно к «открытым классам» [Степанова, Хельбиг, 1978, с. 18]. К «открытым» классам относятся и местоимения.
Первый настоящий алфавит изобрели финикийцы – народ, живший в древности на восточном побережье Средиземного моря, примерно там, где находится современный Ливан. Самые ранние примеры использования алфавита относятся к 1400 г. до н. э. Все окружающие Финикию цивилизации, в том числе и греки, в те времена пользовались лишь пиктографическими системами, т. е. можно сказать, иероглифами. В первом в мире финикийском алфавите было 32 буквы. Писали финикийцы, как и соседние с ними народы, справа налево.
Некоторые исследователи (Л. Г. Барлас [18], Е. Ф. Петрищева. [137] и др.) выделяют стилистически окрашенную лексику. Эмоционально-оценочная входит в нее как составной компонент. Различие эмоционально-оценочной и стилистически окрашенной лексики проявляется в том, что первая направлена на объект, обозначаемый словом, а вторая – на само слово, на его уместность в определенном функциональном стиле речи.
«В основе пунктуации, – писал языковед Г. Фирсов, – лежит смысл высказывания, получающий выражение через формально-грамматический и интонационно-организованный лексический материал, каждый из которых дополняет друг друга. Следует говорить именно о формально-грамматической организации материала, поскольку интонация является тоже грамматическим средством».
Исследуя проблему полиноминативности прецедентных текстов и их сложный интердисциплинарный характер, многие ученые [Слышкин, 2000; Санчес Пуиг и др., 2001; DíazVerdín, 1970; Fernández-Sevilla, 1983; CasadoVelarde, 2008] также говорили о необходимости причисления паремий как вида «чужого слова», к данной области. А учитывая принадлежность паремий к области фразеологии, важно отметить мнение В. Г. Костомарова и Н. Д. Бурвиковой относительно того, что прецедентные тексты, не являясь словами, воспроизводятся в речи с уже фиксированной структурой, т. е. в их «готовом» виде, что, несомненно, сближает рассматриваемый феномен с фразеологическими единицами (а, значит, и паремиями) в широком понимании [Костомаров, Бурвикова, 2001, с. 37]. Здесь, однако, стоит сделать оговорку: несмотря на соотносимость фразеологизмов с прецедентными высказываниями, фразеологизация прецедентных высказываний требует проведения отдельных исследований.
Воспроизведение подлинного московского издания книги: «Подлинные анекдоты о Петре Великом.», Москва, 1830 г. в современной русской орфографии, с сохранением особенностей написания имен собственных. Пунктуация приближена к современной.
Единого определения «литературного языка» для всех периодов его развития быть не может, и особенно если исходить только из значения термина. Необходимо искать другие основания. Из многих существующих в науке определений наиболее приемлемым кажется определение литературного языка как функции национального языка; следовательно, литературный язык – литературная разновидность употребления русского языка (Горшков, 1983). Такое понимание литературного языка лежит в русле русской научной традиции (его выставили в свое время В.В. Виноградов, Г. О. Винокур и др.) и определяется историческим подходом к проблеме литературного языка. Оно одновременно и объясняет развитие разных сфер «культурного говорения», и оправдывает существование самого термина «литературный язык» – поскольку и на самом деле является типичной формой существования народного (национального) языка, а не речью в узком смысле слова. Исторически происходило вытеснение разговорных форм все более совершенствовавшимися «культурными» формами языка; отбор языковых форм по мере развития структуры родного языка и составляет содержание этого исторического процесса. Фонетический, морфологический, синтаксический, лексический и прочие уровни системы, развиваясь неравномерно и в зависимости один от другого, только в определенной последовательности и с разной степенью интенсивности могли поставлять материал для отбора средств национальной нормы; до завершения этого процесса некоторое время и с разным успехом в качестве своеобразных «подпорок» использовались формы близкородственных языков или семантические кальки с развитых литературных языков (раньше всего – с греческого). Как сама культура является фактом интернациональной жизни, так и сложение национальных литературных языков является результатом интернациональных устремлений известного народа. Это хорошо подтверждается историей сложения литературных языков у современных славянских наций.
Смешение слов слуги и други представляется гораздо более вероятным в том случае, если второе из них было употреблено для обозначения такого рода мелких слуг-клиентов (низшей знати). Такое смешение не могло произойти на русской почве, так как на Руси такое значение за словом друг не зафиксировано. Значит, «други» в 1-м Житии Вячеслава либо присутствовали изначально, либо заменили оригинальный вариант «слуги» ещё под рукой какого-то чешского редактора. Во втором случае правку надо относить ко времени до 1096 г., когда традиция церковнославянской книжности в Чехии прервалась. Учитывая, что druhones как особый социальный слой появляются точно не позднее начала XIII в., а скорее гораздо раньше, такая правка представляется вполне логичной и естественной – редактор, опуская устаревшее и расплывчатое «слуга», просто приближал текст к реалиям своего времени.
Продолжать учить детей внятно произносить в словах гласные (а, у, и, о, э) и некоторые согласные звуки в следующей последовательности: п – б – т – д – к– г; ф – в; т – с – з – ц.
«Пересмотр Версальского мирного договора» (авторизованный пер. Петербург-Берлин, 1922) по сравнению с «Экономическими последствиями» потребовал гораздо бо́льшей содержательной и стилистической правки. Текст перевода сверялся с изданием: Keynes J.M. A Revision of the Treaty. (Being a Sequel to the Economic Consequences of the Peace.) [1921] L.: Macmillan, 1922. Для передачи смысловых оттенков в скобках по всему тексту были добавлены английские эквиваленты; особые случаи оговаривались в сносках научного редактора (см. напр. гл. I и др.; неудачный перевод термина «uncertainties» как «неуверенность» в гл. VII). Исправлению подлежали не только целые фразы (напр. в гл. VI, VII), но и названия параграфов (гл. II, пар. 2; пар. 4) и даже глав (гл. III; «settlement» передано как «постановление», в отличие от «программы» в изд. 1922 г. и от «соглашения» в изд. 1924 г.). Были восстановлены пропущенные при переводе примечания Кейнса в сносках (гл. II, пар. 2; Дополнение III к гл. III), фрагменты текста (гл. II, пар. 6); проведено упорядочивание Дополнений к главам книги; в разделе «Приложения. Документы» осуществлена систематизация статей, параграфов и пунктов внутри каждого из документов, прилагаемых к основному тексту. В нескольких местах потребовался перевод фрагментов текста с французского языка (гл. IV, V). Выражения типа «в первую голову» (т.е. «в первую очередь»), «годовой доход на голову» (т.е. «на душу населения») и пр., присутствующие в большом количестве, были выправлены. В итоге текст перевода, который по бо́льшей части был «подстрочным», приведен в смысловое соответствие с английским оригиналом и современными требованиями к стилистике.
Сам Г.Я. Солганик предлагает следующую классификацию типов текста: 1) по характеру построения (от 1-го, 2-го или 3-его лица); 2) по характеру передачи чужой речи (прямая, косвенная, несобственно-прямая); 3) по участию в речи одного или большего количества участников (монолог, диалог, полилог); 4) по функционально-смысловому назначению (функционально-смысловые типы речи: описание, повествование, рассуждение и др.); 5) по типу связи между предложениями (тексты с цепными связями, с параллельными, с присоединительными); 6) по функции языка и на экстралингвистической основе выделяются функциональные стили – функционально-стилистическая типология текстов [Солганик 2005:88–89]. В.Е. Чернявская при выявлении критериев текстовой классификации предлагает учитывать собственно лингвистические и экстралингвистические факторы. К лингвистическим факторам данный автор относит типичные, регулярные для данного типа текста языковые особенности разных уровней – лексические, грамматические (морфологические и синтаксические), стилистические, композиционно-речевые формы или формы тематического развертывания (сообщение, описание, рассуждение, объяснение, доказательство и др.).
Актовая речь А. В. Карташева публикуется по первому изданию (YMCA-PRESS, 1947 г.). Для настоящего переиздания текст был переведен в современную орфографию, а пунктуация приведена в соответствие с современными нормами русского языка (насколько это возможно при сохранении авторского стиля). Кроме того, были выверены и, в случае необходимости, поправлены библиографические сноски.
Заметим, что в литературе высказывались различные мнения относительно трактовки указанных видов товарных знаков. Первый подход (искусствоведческая тенденция) выражался в стремлении рассматривать в качестве товарных знаков только знаки, созданные средствами графического искусства.[112] Полагаем, что указанная точка зрения была обусловлена практикой применения Положения о товарных знаках 1962 г., согласно п. 1 которого товарный знак представлял собой в первую очередь оригинально оформленное художественное изображение. В соответствии со вторым подходом к товарным знакам, помимо обозначений, созданных средствами дизайн-графики, необходимо относить и фонетические знаки (словесные товарные знаки, у которых охраняется только само слово).[113] Наконец, третий подход сводился к расширительной трактовке видов товарных знаков.[114] Сторонники указанной тенденции предлагали охранять в качестве товарных знаков, помимо традиционных обозначений, мелодии, позывные, запахи, т. е. нетрадиционные товарные знаки.
К другим распространенным классификациям относилось подразделение на фигуры слова (аллитерация, ассонанс) и фигуры предложения (парцелляция, эллипсис, многосоюзие, бессоюзие и др.) (Ведение в культурологию. Курс лекций / Под ред. Ю. Н. Солонина, Е. Г. Соколова. СПб., 2003. С. 149—160).
При введении понятий интерференции и двуголосия (МФЯ, СВР) Бахтин строил этот мост со стороны «малого» синтаксиса, при обосновании полифонии (ППД) – со стороны «большого» смысла. Поэтому описание полифонии и осталось лингвистически не специфицированным. Даже понятие двуголосия используется в ППД – в отличие от МФЯ и СВР – без всякой собственно синтаксической спецификации. Вот как звучит, например, по существу итоговая формулировка сущности полифонии, данная сразу же после общего описания стиля Достоевского как совмещения разных типов ДС, их резкого чередования и т. д.: «Но дело, конечно, не в одном разнообразии и резкой смене словесных типов и в преобладании среди них двуголосых внутреннедиалогизованных слов. Своеобразие Достоевского (надо понимать, что и своеобразие полифонии. – Л. Г.) в особом размещении этих словесных типов и разновидностей между основными композиционными элементами произведения» (ППД, 272) Что может означать это «особое размещение» ДС в собственно лингвистическом смысле?
В заключение приведём несколько знаков из языка «иньских» надписей (вторая половина эпохи Шан-Инь, XIV–XI вв. до н. э.), происхождение которых можно, вероятно, связывать с построенной протоматрицей: Я (имя собственное) – рис. 12 а, ЦЗИ (циклический знак) – рис. 12 б, ФУ («не» – наречие) – рис. 12 в, У (пять) – рис. 12 г, ДИ (верховное божество, принесение жертвы божеству) – рис. 12 д. Но это не единственные знаки, которые мог ли быть редуцированной формой манд алопод обных изображений, хотя вместе с тем данная протоматрица, конечно, не является единственным источником для всех типов иероглифических надписей. Кроме того, отмечается наличие символов, встречаемых в нескольких типах матриц одновременно. Их можно назвать «транзитивными»; возможно, они относятся к универсальным архетипическим фигурам, наличие которых постулировал ещё Карл Юнг.
В 1923 г. выдающийся ученый, представитель русской формально-грамматической школы, А.М. Пешковский в статье «Объективная и нормативная точка зрения на язык» отмечал, что для лингвиста «…в мире звуков и слов нет правых и виноватых» [62, с. 112]. Различие между литературным, нормированным языком и диалектом заключается в том, что последним заниматься интереснее. Каждый человек, как утверждал А.М. Пешковский, обладает какими-либо своими представлениями о норме. Норма литературного языка, которая из года в год закреплялась в нормативных словарях и грамматиках, с точки зрения лингвиста, существует как сознательно ощущаемый языковой идеал. Сам литературный язык создается и поддерживается благодаря существованию такого идеала у говорящих. Реальная речь носителей литературного языка до какой-то степени расходится с этим идеалом, но его существование необходимо.
Некоторые болгарские исследователи приписывали знак «ипсилон» с двумя вертикальными боковыми чертами князю Борису, который ввел в Болгарии в 864 г. христианство по православному образцу. Считали, что в первые годы после крещения, чтобы противопоставить себя Византии, он использовал свой родовой знак. В Великом Преславе не так давно найдена оловянная печать со знаками типа «ипсилона» и вертикальными чертами по бокам, которую исследователи относят «к представителю наивысшей власти в государстве, т. е. хану или в его лице верховному жрецу»[74]. Именно в Великом Преславе обнаружили «административную постройку», или «государственную канцелярию», X–XI вв., на кирпичах стен которой вырезан знак «ипсилон» с двумя вертикальными чертами (символ языческой религии). Считается, что здесь он использован как царский знак[75].
Стихотворение изображает процесс перевода: вторая строфа пересказывается в четвертой близкими, но не тождественными словами, как бы в переводе с русского на русский. Такие парафрастические стихи (не только двукратные, но и многократные) были знакомы поздней античной поэзии; Усов их знал по греческой «Палатинской антологии», из которой сам сделал немало переводов. Русской поэтической традиции такие разработки чужды. Ближе всего к ним подходят, пожалуй, «двойчатки» и «тройчатки» в стихах Мандельштама; большинство их написано позднее, чем усовское стихотворение, но первый образец их – «Соломинка» – относится еще к 1916 г. Любопытно, что в «Соломинке» тоже присутствует образ зеркала, как бы мотивирующий повторение (и притом в обратном, «зеркальном» порядке образов).
• отсутствие отрывов сокращения от цифр («1994» на одной строке, а «г.» на другой) и инициалов от фамилий (между инициалами и фамилией должны быть пробелы, но они не должны оказываться на разных строках).
В 1934 г. Сепиром была выдвинута гипотеза о том, что даже те, кто читает и думает безо всякого использования звуковых образов, в конечном счете, находятся от них в зависимости, поскольку письмо связано с семантикой языка не непосредственно, а опосредованно через звуки16.
В сущности, любая концепция происхождения поэзии скальдов ставит во главу угла какой-либо один из ее жанров в качестве наиболее архаического или наиболее для нее характерного. Э. Нурен [Noreen 1922] и О. Ольмаркс [Ohlmarks 1944] считали наиболее архаическим жанром погребальные драпы; В. Фогт [Vogt 1930] придавал особое значение мифологическим стихам, обращенным к Тору; О. Кабелль развивал предположение, что скальдическая поэзия берет начало в щитовых драпах, где щит подменил собой шаманский бубен (само слово «драпа» связывается при этом с глаголом drepa «бить») [Kabell 1980]. Наконец, наиболее вероятная этимология самого слова skáld, ср. р. (к о. г. *skeldan «поносить» в двн. skeltan, дфриз. skelda «поносить»), привлекает внимание к такому лишь отрывочно сохранившемуся скальдическому жанру, как хулительные стихи – ниды [Steblin-Kamenskij 1969]. Но все же чаще всего скальдическую поэзию описывают как дружинную поэзию и важнейшим ее жанром считают хвалебные драпы. Не приходится спорить, что именно хвалебные песни скальдов определили в конечном счете тематический круг скальдической фразеологии; название основного скальдического размера – дротткветта (dróttkv?tt) переводится как «дружинный размер», а прием переплетения предложений убедительно возводится к архаическому амебейному исполнению хвалебных стихов, следы которого прослеживаются и на почве древнегерманской культуры [Стеблин-Каменский 1978, 65—69]. М. И. Стеблин-Каменский писал о хвалебных драпах: «Исконный и основной жанр поэзии скальдов – это, конечно, хвалебная песнь. В силу повторяемости повода для прославления форма хвалебной песни может быть в высокой степени традиционна, но содержание ее или, во всяком случае, то индивидуальное, что есть в ее содержании, всегда определяется конкретными фактами. Форма хвалебной песни представляет собой как бы бланк, в котором проставляются индивидуальные данные – имя прославляемого, его происхождение, совершенные им воинские подвиги, его акты щедрости и т. п.» [Там же, 94].
Долгое время управление рассматривалось как связь лексем. Грамматическое свойство фразеологизмов управлять и иметь при себе объект остаётся в большей мере неизученным. Касались вопросов управления процессуальных фразеологизмов В. П. Жуков, Г. Б. Бажутина, Н. Н. Прокопович, М. Т. Тагиев, Л. В. Николенко, В. Г. Дидковская. Однако в целом проблема управления как система знаний о синтаксических свойствах фразеологических единиц ещё ждёт своего решения.
Таким образом, корни рифмы остаются не вскрытыми. История рифмы начинается не с начала. Далее она, вопреки заглавию книги, резко суживается, переходя из общей истории рифмы в очерк, озаглавленный «К истории русской рифмы». Здесь изложение уже отрывается от связи с фактами других литератур: о них упоминается лишь случайно и не систематически. Соотношения между русской рифмой и рифмой западноевропейских литератур почти везде остались в стороне. Между тем они играли свою роль в истории. Рифмы романтиков, рифмы парнасцев, рифмы французских символистов влияли на русскую рифму, о чем в книге опять-таки лишь изредка упоминается (да и то не обо всем). Рифмы новейших поэтов французских, немецких, итальянских показывают процесс, аналогичный явлениям новой русской рифмы. В книге об этом нет ни слова, как и вообще о новейшей стихотворной технике на Западе. (Кстати: напрасно В. Жирмунский считает «новейшим» французским поэтом Поля Верлена, который умер чуть не 30 лет тому назад, в 1896 г.)
Композиционные приемы этого стихотворения указаны самим автором: эпиграмма построена на сравнении, и сравнение кончается шпицем, остротой. Сравнение здесь, что называется, «обратное», прочно вошедшее в кодекс острословов. Оно нацелено на комическое снижение первого адресата, ибо соль эпиграммы в сопоставлении Александра I, над головой которого в 1813 г. (предположительная дата стихотворения) уже светился венец триумфатора, с помощником лицейского гувернера Александром Павловичем (!) Зерновым, человеком, по воспоминаниям, с такой физиономией, и такими презанятными манерами, такой подлости и такой гнусности, что, как заметил пушкинский однокашник М. Корф, ни один трактирщик не взял бы его в половые. Отмеченное, но еще не выделенное в первых стихах сходство героев в дальнейшем пояснено сравнением по так называемому «случайному» признаку где внутреннее противоречие между буквальным и метафорическим обозначением «общего» свойства Александров Павловичей вызывает комический эффект: «Зернов, хромаешь ты ногой, Романов – головою».
Представления о языке древних иранцев можно почерпнуть из «Авесты»[16] (бесспорно кодифицирована не ранее IV в.),[17] древнейшие части которой складывались в Средней Азии.[18] Достоверно известно, что иранский язык пришел в Персиду в I тыс. до н. э., но был ли он всеобщим, государственным языком или только языком социальной верхушки, это, к сожалению, неизвестно.[19] До нас дошли слова Дария (р. ок. 550 г. до н. э., правил 522–486 гг. до н. э.) утверждавшего, что он «первый приказал писать по-арийски».[20]
Категориальная пара «ментальное – физическое», о которой говорилось выше в связи с операциями «умаления – уменьшения» и «преувеличения – увеличения», до сих пор не привлекала сколько-нибудь серьезного внимания исследователей. Между тем ей принадлежит одно из центральных мест в семантической системе современного русского языка и важнейшая роль в ее историческом и продолжающемся развитии. Становление этой категориальной пары объясняет и эволюцию многих целостных лексико-семантических звеньев (ср. историю мощного синонимического ряда наречий «тайного» действия, восстановленную в работе: [Пеньковский 1983]), и, следовательно, семантическую историю множества отдельных языковых единиц. При этом важно различать два типа «ментальных» действий: намеренные, контролируемые «ментальные» действия субъекта над объектами материального и / или идеального мира и неконтролируемые действия-процессы, объективно происходящие в ментальной сфере субъекта. Это позволяет понять, почему глагол умалить /умалять, полностью утратив «физическое» значение ‘уменьшать, сокращать величину, количество и т. п. чего-либо’ (ср.: «…не нарушила Дарья Сергеевна строгого поста, не умалила теплых молитв перед Господом…» – П. И. Мельников-Печерский. На горах, 1875) и функционируя, как и следует ожидать, преимущественно в собственно «ментальном» значении (ср.:«…Бородинское сражение произошло совсем не так, как (стараясь скрыть ошибки наших военачальников и вследствие того умаляя славу русского войска и народа) описывают его» – Л. Толстой. Война и мир), лишь пережиточно сохраняет второе – «объективное», «уменьшительное», не «умалительное»! – «ментальное» значение ‘ослаблять’ (ср.: «Леля снова говорила шепотом те нежные, ласковые слова, какие, она знала, умаляют боль и придают силу ослабевшим людям». – В. Кожевников. Рассказ о любви), которое несомненно нужно признать устаревающим или даже устаревшим. Ср.: «<Александр> стал умалять льготы, данные Польше…» (А. Е. Розен. Записки декабриста, 6, 1840-е г.).
а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я