Цитаты со словом «корчиться»

«…Коллективы, как и люди, могут умирать не только от старости, они могут погибать в полном развороте сил, надежд и мечты, их также в течение одного дня могут задушить бактерии, как они могут задушить человека. И будущие книги напишут, какие порошки и дезинфекции нужно употреблять против этих бактерий. Уже и сейчас известно, что самая малая доза НКВД очень хорошо действует в подобных случаях. Я сам имел возможность видеть, как быстро издох профессор Чайкин, как только приблизился к нему уполномоченный ГПУ, как быстро сморщилась его учёная мантия, как отвалился от его головы позолоченный нимб и, звеня, покатился по полу, и как легко профессор обратился в обыкновенного библиотекаря. На мою долю выпало счастье наблюдать, как закопошился и начал расползаться «Олимп», спасаясь от едких порошков чекистской дезинфекции, как дрыгали сухие ножки отдельных козявок, как по дороге к щелям или к сырому углу они замирали без единой сентенции. Я не сожалел и не корчился от сострадания, ибо в это время я уже догадался: то, что я считал Олимпом, было не что иное, как гнездо бактерий, несколько лет назад уничтожившее мою колонию».

... я катаюсь по земле и стенаю: отчего я человек?

Надежды — это нервы жизни; в напряженном состоянии они мучительны, перерезанные они уже не причиняют боли.

Бедное раздавленное насекомое страдает так же, как умирающий гигант.

При виде убийцы мертвецы обливаются кровью.

- Ложь всегда извивается, как змея, которая никогда не бывает прямой, ползет ли она или лежит в покое; лишь когда она мертва, она пряма и не притворяется.

Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха.

Истина застывает на губах умирающих.

Бог шепчет нам в наших удовольствиях, вслух говорит с нашей совестью, но Он кричит в нашей боли — это Его мегафон, чтобы слышал оглохший мир.

Собака приносит боль, лишь когда умирает.

Самая сильная ненависть, как и самая свирепая собака, беззвучна.

Некоторые говорят, что наша власть трясётся! Ну и у быка яйца трясутся, но не падают же!

Валяйтесь у них в ногах… но никогда не будьте в их руках.

Иные судорожно держатся за руль, чтобы не упасть.

Хорошо, я умираю тяжело, но я не боюсь умирать.

Когда болит голова, страдает всё тело.

…Смерть героев подобна закату солнца, а не смерти лягушки, лопнувшей с натуги.

Когда я не умираю от любви, когда мне не от чего умирать, - вот тогда я готова издохнуть!

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Только одно было странно: продолжать думать, как раньше, знать. Понять — это означало в первый момент почувствовать леденящий ужас человека, который просыпается, и видит, что похоронен заживо.

У великого человека два сердца — одно истекает кровью, другое стойко терпит.

Убиваешь, чтобы чувствовать, что ты еще жив.

Жизнь сурова, одичание просто. Крышку гроба поднять иссохшей рукой, сидеть, задыхаться. Ни старости, ни опасностей: ужас — это не по-французски.

Наслаждения походят на те цветы, которые причиняют головокружение, когда слишком долго дышат их ароматом.

Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюбленные.

У моей души либо ноги натёрты, либо сломаны, либо отвалились.

Никто в мире не чувствует новых вещей сильнее, чем дети. Дети содрогаются от этого запаха, как собака от заячьего следа, и испытывают безумие, которое потом, когда мы становимся взрослыми, называется вдохновением.

Слабые люди избегают наслаждения, как если бы они боялись потревожить какую-то врождённую болезненную рану. Для них лучше усыпить эту боль и уснуть вместе с ней.

Когда женщина пошла против тебя, забудь про неё. Они могут любить, но потом что-то у них внутри переворачивается. И они могут спокойно смотреть, как ты подыхаешь в канаве, сбитый машиной, и им плевать на тебя.

Боль - одно из зол, но сама по себе ещё не зло.

— Человеческий ум похож на пьяного ездока: когда его приподнимают с одного боку, он заваливается на другой.

Люди ищут удовольствий, бросаясь из стороны в сторону только потому, что чувствуют пустоту своей жизни, но не чувствуют ещё пустоты той новой потехи, которая их притягивает.

Я это чувствую при удачной стрельбе в каждого крупного зверя: пока не убит — ничего, я даже могу быть очень храбрым и находчивым, но когда зверь лежит, я чувствую вот это самое, среднее между страхом, жалостью, раскаяньем.

Человеку развитому смерть страшна не болью, а разрушением плана.

Когда ты пьян, мир по-прежнему где-то рядом, но он хотя бы не держит тебя за горло.

Это ведь слова выдают нас на милость безжалостных людей, находящихся рядом, они обнажают нас сильнее, чем все руки, которым мы позволяем шарить по нашей коже.

Вырвать человека у смерти - почти то же, что произвести его на свет.

О Нижнем я вспоминать не могу: в нём я выстрадал самое тяжёлое, самое ужасное время своей жизни. От горя, грубых оскорблений, унижений я доходил до отчаяния, и ещё голова крепка была, что с ума не спятил...

С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, — ко злу.

— Если потянуть осла за хвост сзади, он кричит спереди; Пуришкевича никто не тянет за хвост, следовательно, пора ему перестать кричать.

Живой человек, лишенный разума, — страшнее, чем мертвец.

Со стороны часто кажется, что человек всего достиг и процветает, меж тем как тайная боль томит и волнует его душу, пока, наконец, не сожжёт дотла.