Неточные совпадения
«Он мстит
мне? За
что? — подумал Самгин, вспомнил, как этот
рыжий сластоежка стоял на коленях пред его матерью, и решил: — Не может быть. Варавка любил издеваться над ним…»
— Когда роешься в книгах — время течет незаметно, и вот
я опоздал домой к чаю, — говорил он, выйдя на улицу, морщась от солнца. В разбухшей, измятой шляпе, в пальто, слишком широком и длинном для него, он был похож на банкрота купца, который долго сидел в тюрьме и только
что вышел оттуда. Он шагал важно, как гусь, держа руки в карманах, длинные рукава пальто смялись глубокими складками.
Рыжие щеки Томилина сыто округлились, голос звучал уверенно, и в словах его Клим слышал строгость наставника.
—
Рыжий напоминает
мне тарантула.
Я не видал этого насекомого, но в старинной «Естественной истории» Горизонтова сказано: «Тарантулы тем полезны,
что, будучи настояны в масле, служат лучшим лекарством от укусов, причиняемых ими же».
— Это, очевидно, местный покровитель искусств и наук. Там какой-то
рыжий человек читал нечто вроде лекции «Об инстинктах познания», кажется? Нет, «О третьем инстинкте», но это именно инстинкт познания.
Я — невежда в философии, но —
мне понравилось: он доказывал,
что познание такая же сила, как любовь и голод.
Я никогда не слышала этого… в такой форме.
И волосы, кажется, у
меня теперь более седые,
чем рыжие.
— Да думает,
что ты пренебрегаешь ею.
Я говорю ей, вздор, он не горд совсем, — ведь ты не горд? да? Но он, говорю, поэт, у него свои идеалы — до тебя ли,
рыжей, ему? Ты бы ее побаловал, Борис Павлович, зашел бы к ней когда-нибудь без
меня, когда
я в гимназии.
—
Чего ржете!
Что я, вру,
что ли? Во-о какие, хвостатые да
рыжие! Во-о какие! Под ногами шмыгают… — и он развел руками на пол-аршина.
Сначала они ездили шагом, потом рысью. Потом привели маленькую лошадку. Она была
рыжая, и хвост у нее был обрезан. Ее звали Червончик. Берейтор засмеялся и сказал
мне: «Ну, кавалер, садитесь».
Я и радовался, и боялся, и старался так сделать, чтоб никто этого не заметил.
Я долго старался попасть ногою в стремя, но никак не мог, потому
что я был слишком мал. Тогда берейтор поднял
меня на руки и посадил. Он сказал: «Не тяжел барин, — фунта два, больше не будет».
Карл Иваныч, которого бабушка называла дядькой и который вдруг, бог знает зачем, вздумал заменить свою почтенную, знакомую
мне лысину
рыжим париком с нитяным пробором почти посередине головы, показался
мне так странен и смешон,
что я удивлялся, как мог
я прежде не замечать этого.
Я долго измышлял,
чем бы уязвить больнее эту
рыжую толстую женщину с двойным подбородком и без глаз.
А дед жестоко колотил
меня за каждое посещение нахлебника, которое становилось известно ему,
рыжему хорьку.
Я, конечно, не говорил Хорошему Делу о том,
что мне запрещают знакомство с ним, но откровенно рассказывал, как относятся к нему в доме.
Первый раз он бил бабушку на моих глазах так гадко и страшно. Предо
мною, в сумраке, пылало его красное лицо, развевались
рыжие волосы: в сердце у
меня жгуче кипела обида, и было досадно,
что я не могу придумать достойной мести.
После говорит он
мне: «Ну, Акулина, гляди же: дочери у тебя больше нет нигде, помни это!»
Я одно свое думаю: ври больше,
рыжий, — злоба —
что лед, до тепла живет!
— Ах, как это чувствительно и… смешно. Веревкин справедливо говорит про вас,
что вы влюбляетесь по сезонам: весной — шатенки, зимой — брюнетки, осенью —
рыжие, а так как
я имею несчастье принадлежать к белокурым, то вы дарите
меня своим сочувствием летом.
Они вместе покучивали, и когда
я, зайдя раз в коттедж, где жил Фехтер, не застал его дома, то его кухарка-француженка, обрадовавшись тому,
что я из Парижа и ей есть с кем отвести душу, по-французски стала
мне с сокрушением рассказывать,
что"Monsieur"совсем бросил"Madame"и"Madame"с дочерью (уже взрослой девицей) уехали во Францию, a"Monsieur"связался с актрисой,"толстой,
рыжей англичанкой", с которой он играл в пьесе"de се Dikkenc", как она произносила имя Диккенса, и
что от этого"Dikkenc"пошло все зло,
что он совратил"Monsieur", а сам он кутила и даже пьяница, как она бесцеремонно честила его.
— Оставьте его, пусть спит, теперь все равно нельзя ехать, завтра утром передадите ему это письмо, может поехать с княжной Маргаритой Дмитриевной.
Меня не будить. Доложите князю,
что я приеду прямо на похороны. Велите заложить тройку
рыжих. Пусть отвезут князя и княжну и подождут на станции Николая Леопольдовича… — подала княгиня Якову письмо Шатова.
Был мутноватый зимний рассвет. Демьян Лукич убирал желудочный зонд. Пахло камфарным маслом. Таз на полу был полон буроватой жидкостью. Мельник лежал истощенный, побледневший, до подбородка укрытый белой простыней.
Рыжая борода торчала дыбом.
Я, наклонившись, пощупал пульс и убедился,
что мельник выскочил благополучно.
— Ах, ты всё про лакея моего! — засмеялась вдруг Марья Тимофеевна. — Боишься! Ну, прощайте, добрые гости; а послушай одну минутку,
что я скажу. Давеча пришел это сюда этот Нилыч с Филипповым, с хозяином,
рыжая бородища, а мой-то на ту пору на
меня налетел. Как хозяин-то схватит его, как дернет по комнате, а мой-то кричит: «Не виноват, за чужую вину терплю!» Так, веришь ли, все мы как были, так и покатились со смеху…
— Жаль,
что вы не представили свой молодняк на выставку, — сказал
я. — Ведь, наверное, у вас еще сохранилось потомство
рыжего Мирзы,
что вы у Пловойского купили, из тех четырех,
что из Перми привели?
Вот и стал
я ей припоминать, все припомнил: и Михейку
рыжего, и татарина-ходебщика, и станового — всех тут назвал…
что ж, мол, хуже
я их,
что ли?
— Когда был
я мальчишкой лет десяти, то захотелось
мне поймать солнце стаканом. Вот взял
я стакан, подкрался и — хлоп по стене! Руку разрезал себе, побили
меня за это. А как побили,
я вышел на двор, увидал солнце в луже и давай топтать его ногами. Обрызгался весь грязью —
меня еще побили…
Что мне делать? Так
я давай кричать солнцу: «А
мне не больно,
рыжий черт, не больно!» И все язык ему показывал. Это — утешало.
— Ты, Ниловна, не сердись, — давеча
я тебе бухнула,
что, мол, твой виноват. А пес их разберет, который виноват, если по правде говорить! Вон
что про нашего-то Григория жандармы со шпионами говорили. Тоже, постарался, —
рыжий бес!
В приготовительном же классе. Рядом со
мною сидел на парте
рыжий и крупный немчик Ган, добродушный и покорный, с которым можно было делать
что угодно.
Я написал на его транспаранте...
Но всякому, читавшему повести в журнале «Семья и школа», хорошо известно,
что выдающимся людям приходилось в молодости упорно бороться с родителями за право отдаться своему призванию, часто им даже приходилось покидать родительский кров и голодать. И
я шел на это. Помню: решив окончательно объясниться с папой,
я в гимназии, на большой перемене, с грустью ел
рыжий треугольный пирог с малиновым вареньем и думал:
я ем такой вкусный пирог в последний раз.
Иногда к нам приезжал и останавливался на день, на два мамин брат, дядя Саша, акцизный чиновник из уезда. Перед обедом и ужином он всегда выпивал по очень большому стаканчику водки и просиживал в клубе за картами до поздней ночи. У него была светло-рыжая борода, отлогий лоб и про себя смеющиеся глаза;
я чувствовал,
что весь дух нашей семьи вызывал в нем юмористическое уважение и тайную насмешку. Про Бокля он откровенно выражался так...
Да! Как же
я раньше этого не замечал? Удивительно милая. Мы сидели рядом, весело разговаривали, смеялись. Удивительно милая. И к лицу ее больше всего идут именно
рыжие волосы, — только не хотелось употреблять этого слова «
рыжий». Густая, длинная коса была подогнута сзади и схвачена на затылке продолговатою золотою пряжкой. Это к ней очень шло.
Я это ей сказал: как будто золотая рыбка в волосах, и сказал,
что буду ее называть «золотая рыбка».
— Ты
чего на
меня смотришь? — сказала Онуфревна. — Ты только безвинных губишь, а лихого человека распознать, видно, не твое дело. Чутья-то у тебя на это не хватит,
рыжий пес!
Без всякого сомнения, замечания обо
мне будут сделаны: один найдет,
что у
меня нос велик, другой —
что борода
рыжая, третий —
что галстук дурно повязан, четвертый —
что я угрюм, и т. д.
Ведь моя
рыжая борода — не преступление, и никто не может спросить у
меня отчета, как
я смею иметь такой большой носу Значит, тут
мне и думать не о
чем: нравится или нет моя фигура, это дело вкуса, и высказывать мнение о ней
я никому запретить не могу; а с другой стороны,
меня и не убудет от того,
что заметят мою неразговорчивость, ежели
я действительно молчалив.
Только
что я хотел отвернуться,
рыжие усы его зашевелились, и он произнес по-французски...
Я чувствовал,
что взгляд его был совокупно обращен на
меня и Иконина и
что в нас не понравилось ему что-то (может быть,
рыжие волосы Иконина), потому
что он сделал, глядя опять-таки на обоих нас вместе, нетерпеливый жест головой, чтоб мы скорее брали билеты.
Мне было досадно и оскорбительно, во-первых, то,
что никто не ответил на наш поклон, а во-вторых, то,
что меня, видимо, соединяли с Икониным в одно понятие экзаменующихся и уже предубеждены против
меня за
рыжие волосы Иконина.
Слышу
я, этот
рыжий, — говорить он много не умеет, а только выговорит вроде как по-русски «нат-шальник» и плюнет; но денег с ними при себе не было, потому
что они, азияты, это знают,
что если с деньгами в степь приехать, то оттоль уже с головой на плечах не выедешь, а манули они наших татар, чтобы им косяки коней на их реку, на Дарью, перегнать и там расчет сделать.
—
Что, голубок? Изувечили? Говорила
я ему,
рыжему бесу…
Только
что поднялось усталое сентябрьское солнце; его белые лучи то гаснут в облаках, то серебряным веером падают в овраг ко
мне. На дне оврага еще сумрачно, оттуда поднимается белесый туман; крутой глинистый бок оврага темен и гол, а другая сторона, более пологая, прикрыта жухлой травой, густым кустарником в желтых,
рыжих и красных листьях; свежий ветер срывает их и мечет по оврагу.
Я тоже спокойно рад, смутно чувствуя,
что приобщился чему-то, о
чем не забуду никогда. Около
меня тряслась
рыжая собака с лисьей мордой и добрыми виноватыми глазами.
Когда она говорила, все молчали, внимательно слушая складную, уверенную речь. Ее хвалили в глаза и за глаза, удивлялись ее выносливости, разуму, но — никто не подражал ей. Она обшила себе рукава кофты
рыжей кожей от голенища сапога, — это позволяло ей не обнажать рук по локти, не мочить рукава. Все говорили,
что она хорошо придумала, но никто не сделал этого себе, а когда сделал
я —
меня осмеяли.
Рыжий был у
меня в Петербурге; сказал,
что Бригген живет в северной столице и собирается навестить
меня, но
я его не видал.
Начала она
меня баловать, сластями закармливать, потакает
мне, всё,
чего я хочу, — разрешает; а отец и при ней и без неё учит нас: «Слушайте мать, любите её, она дому голова!» А дьякон был
рыжий, грузный, когда ел, так всхрапывал и за ученьем щёлкал нас по лбам перстнем этим.
Я сразу понял,
что появление
рыжего полоза связано с каким-то событием, и решил вечером расспросить гольдов подробно.
«
Что делать? Поверить Шамилю и вернуться к нему? — думал Хаджи-Мурат. — Он лисица — обманет. Если же бы он и не обманул, то покориться ему,
рыжему обманщику, нельзя было. Нельзя было потому,
что он теперь, после того как
я побыл у русских, уже не поверит
мне», — думал Хаджи-Мурат.
Прохор. Да — как знать? Никто замки старые не собирает, а
я собираю. И выходит,
что среди тысяч
рыжих один
я — брюнет. Н-да. Замок — это вещь! Всё — на замках, всё — заперто. Не научились бы запирать имущество, так его бы и не было. Без узды — коня не освоишь.
Казалось, у самого лица вздрагивают огни гавани. Резкий как щелчки дождь бил в лицо. В мраке суетилась вода, ветер скрипел и выл, раскачивая судно. Рядом стояла «Мелузина»; там мучители мои, ярко осветив каюту, грелись водкой.
Я слышал,
что они говорят, и стал прислушиваться внимательнее, так как разговор шел о каком-то доме, где полы из чистого серебра, о сказочной роскоши, подземных ходах и многом подобном.
Я различал голоса Патрика и Моольса, двух
рыжих свирепых чучел.
— Ты сядешь рядом со
мной, — сказал он, — поэтому сядь на то место, которое будет от
меня слева, — сказав это, он немедленно удалился, и в скором времени, когда большинство уселось,
я занял кресло перед столом, имея по правую руку Дюрока, а по левую — высокую, тощую, как жердь, даму лет сорока с лицом
рыжего худого мужчины и такими длинными ногтями мизинцев,
что,
я думаю, она могла смело обходиться без вилки.
К этому
я должен для краткости присовокупить,
что, быть может, весьма ученый преподаватель истории во втором классе, где
я пробыл два года, буквально из году в год, стоя перед нами и пошатываясь за спинкою стула, вдохновенно повторял рассказы о
рыжих германцах, которые на своих пирах старались отпивать ступеньки лестницы, поставленной на бочку с пивом.
Как увидал
я,
что из соломы торчат
рыжие дворовые сапоги,
я слез с лошади и давай будить сонного, раскидавши солому.
Что произошло дальше,
я не знаю;
я поскорей схватил фуражку, да и давай бог ноги! Помню только, что-то страшно затрещало; помню также остов селедки в волосах старца в капоте, поповскую шляпу, летевшую через всю комнату, бледное лицо Виктора, присевшего в углу, и чью-то
рыжую бороду в чьей-то мускулистой руке… Это были последние впечатления, вынесенные
мной из «поминательного пира», устроенного любезнейшим Сигизмундом Сигизмундовичем в честь бедной Сусанны.
— Вот те на! Удалой, говорил
я тебе,
что рыжий сыграет штуку…
Сейчас можно было узнать,
что это англичанка. Ярко-рыжие волосы взбиты были выше и пышнее,
чем у всех остальных женщин.
Меня поразили белизна и блеск ее кожи. Она вязала шнурок рогулькой. Когда
я подошла к ней, она оставила работу, подняла голову и улыбнулась
мне, как всегда улыбаются англичанки, выставив зубы…
Я таки настояла, чтобы она
меня приняла, а потом и сама не рада была. Сколько эта женщина выстрадала!
Я в первый раз видела, чтоб можно было так любить своего мужа. И кто же этот муж? Олицетворенная солдатчина,"бурбон", как называл таких военных мой Николай, прыщавый, грязный, с
рыжими бакенбардами, глупый, пошлый до крайности. Ну, такой человек,
что я бы прикоснуться к себе не дала.