Неточные совпадения
В красавиц он уж
не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут — мигом утешался;
Изменят — рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам
не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.
Он так привык теряться в этом,
Что
чуть с ума
не своротил
Или
не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время
не постиг
Мой бестолковый ученик.
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один,
И перед ним пылал камин,
И он мурлыкал: Benedetta
Иль Idol mio и ронял
В огонь то туфлю, то журнал.
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен ехать с нею в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с дочерью прощаясь,
Казалось,
чуть жива была,
Но Таня плакать
не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.
Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их
не свершив еще для света,
Чуть из младенческих одежд,
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И страх порока и стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!
Чуть отрок, Ольгою плененный,
Сердечных мук еще
не знав,
Он был свидетель умиленный
Ее младенческих забав;
В тени хранительной дубравы
Он разделял ее забавы,
И детям прочили венцы
Друзья-соседи, их отцы.
В глуши, под сению смиренной,
Невинной прелести полна,
В глазах родителей, она
Цвела как ландыш потаенный,
Не знаемый в траве глухой
Ни мотыльками, ни пчелой.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же?
Да Ольга слово уж дала
Онегину. О Боже, Боже!
Что слышит он? Она могла…
Возможно ль?
Чуть лишь из пеленок,
Кокетка, ветреный ребенок!
Уж хитрость ведает она,
Уж изменять научена!
Не в силах Ленский снесть удара;
Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет. Пистолетов пара,
Две пули — больше ничего —
Вдруг разрешат судьбу его.
Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин
чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла…
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему,
не вижу я.)
Теперь беседуют друзья...
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный
не на шутку таким решеньем, и
чуть было
не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Одно обстоятельство
чуть было, однако же,
не разбудило Тентетникова и
чуть было
не произвело переворота в его характере.
В обществе и на вечеринке, будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем, а
чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий
не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!
Все это облечено было в тишину невозмущаемую, которую
не пробуждали даже
чуть долетавшие до слуха отголоски воздушных певцов, наполнявших воздух.
Чуть замечал у кого один кусок, подкладывал ему тут же другой, приговаривая: «Без пары ни человек, ни птица
не могут жить на свете».
Чичиков съел чего-то
чуть ли
не двенадцать ломтей и думал: «Ну, теперь ничего
не приберет больше хозяин».
—
Не правда ли-с? — продолжал Петр Петрович, приятно взглянув на Зосимова. — Согласитесь сами, — продолжал он, обращаясь к Разумихину, но уже с оттенком некоторого торжества и превосходства и
чуть было
не прибавил: «молодой человек», — что есть преуспеяние, или, как говорят теперь, прогресс, хотя бы во имя науки и экономической правды…
Чуть ли
не ощущений приятных понадобилось!..
Мне, напротив, следовало бы сначала усыпить подозрения ваши и виду
не подать, что я об этом факте уже известен; отвлечь, этак, вас в противоположную сторону, да вдруг, как обухом по темени (по вашему же выражению), и огорошить: «А что, дескать, сударь, изволили вы в квартире убитой делать в десять часов вечера, да
чуть ли еще и
не в одиннадцать?
Он вдрогнул: «Фу черт, да это
чуть ли
не мышь! — подумал он, — это я телятину оставил на столе…» Ему ужасно
не хотелось раскрываться, вставать, мерзнуть, но вдруг опять что-то неприятное шоркнуло ему по ноге; он сорвал с себя одеяло и зажег свечу.
Веришь ли: я сейчас погрозил сестре
чуть ли
не кулаком за то только, что она обернулась в последний раз взглянуть на меня.
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это
не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это все знал и все помнил; да
чуть ли это уже вчера
не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
— Я предполагал и рассчитывал, — замямлил он, — что письмо, пущенное уже с лишком десять дней, даже
чуть ли
не две недели…
Должно быть, их много было;
чуть ли
не весь дом сбежался.
Разумихин
чуть в бешенство
не пришел.
— Я боюсь и пугаюсь? Пугаюсь вас? Скорее вам бояться меня, cher ami. [милый друг (фр.).] И какая, однако ж, дичь… А впрочем, я охмелел, я это вижу;
чуть было опять
не проговорился. К черту вино! Эй, воды!
Это был
чуть ли
не первый разговор наш вдвоем.
Да недалеко ходить: известно ли вам, как он, полтора года назад, меня изумил, потряс и
чуть совсем
не уморил, когда вздумал было жениться на этой, как ее, — на дочери этой Зарницыной, хозяйки его?
Это был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивал взглядами: «Куда ж это я попал?» Недоверчиво и даже с аффектацией [С аффектацией — с неестественным, подчеркнутым выражением чувств (от фр. affecter — делать что-либо искусственным).] некоторого испуга,
чуть ли даже
не оскорбления, озирал он тесную и низкую «морскую каюту» Раскольникова.
— А почти все закладчики теперь уж известны, так что вы только одни и
не изволили пожаловать, — ответил Порфирий с
чуть приметным оттенком насмешливости.
Да и вообще Петр Петрович принадлежал к разряду людей, по-видимому, чрезвычайно любезных в обществе и особенно претендующих на любезность, но которые,
чуть что
не по них, тотчас же и теряют все свои средства и становятся похожими скорее на мешки с мукой, чем на развязных и оживляющих общество кавалеров.
Теперь же вдруг ударил такой озноб, что
чуть зубы
не выпрыгнули, и все в нем так и заходило.
— Это я по подлости моей говорил… Мать у меня сама
чуть милостыни
не просит… а я лгал, чтоб меня на квартире держали и… кормили, — проговорил громко и отчетливо Раскольников.
Действительно, на них ухлопаны были
чуть ли
не десять рублей из двадцати с лишком, полученных от Раскольникова собственно на похороны Мармеладова.
Это фамильярное «а вам что нужно?» так и подсекло чопорного господина; он даже
чуть было
не поворотился к Разумихину, но успел-таки сдержать себя вовремя и поскорей повернулся опять к Зосимову.
Он прислушался: кто-то ругал и
чуть ли
не со слезами укорял другого, но слышался один только голос.
Хотите ли знать истины два слова?
Малейшая в ком странность
чуть видна,
Веселость ваша
не скромна,
У вас тотчас уж острота́ готова,
А сами вы…
Упал, да так, что
чуть затылка
не пришиб...
Пора, сударь, вам знать, вы
не ребенок;
У девушек сон утренний так тонок;
Чуть дверью скрипнешь,
чуть шепнешь:
Всё слышат…
О чем? о Чацком, что ли?
Чего сомнительно? Я первый, я открыл!
Давно дивлюсь я, как никто его
не свяжет!
Попробуй о властях, и нивесть что наскажет!
Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом,
Хоть пред монаршиим лицом,
Так назовет он подлецом!..
Все врознь,
не говоря ни слова;
Чуть и́з виду один, гляди уж нет другого.
Был Чацкий, вдруг исчез, потом и Скалозуб.
Пускай себе сломил бы шею,
Вас
чуть было
не уморил.
Разогнался на коне Андрий и
чуть было уже
не настигнул Голокопытенка, как вдруг чья-то сильная рука ухватила за повод его коня.
Не о корысти и военном прибытке теперь думали они,
не о том, кому посчастливится набрать червонцев, дорогого оружия, шитых кафтанов и черкесских коней; но загадалися они — как орлы, севшие на вершинах обрывистых, высоких гор, с которых далеко видно расстилающееся беспредельно море, усыпанное, как мелкими птицами, галерами, кораблями и всякими судами, огражденное по сторонам
чуть видными тонкими поморьями, с прибрежными, как мошки, городами и склонившимися, как мелкая травка, лесами.
А к этой
чуть из вас лишь лапу кто протянет,
Тот с места жив
не встанет».
Вертит хвостом, с Вороны глаз
не сводит,
И говорит так сладко,
чуть дыша:
«Голубушка, как хороша!
Мартышка, в Зеркале увидя образ свой,
Тихохонько Медведя толк ногой:
«Смотри-ка», говорит: «кум милый мой!
Что́ это там за рожа?
Какие у неё ужимки и прыжки!
Я удавилась бы с тоски,
Когда бы на неё хоть
чуть была похожа.
А, ведь, признайся, есть
Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть:
Я даже их могу по пальцам перечесть». —
«Чем кумушек считать трудиться,
Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?»
Ей Мишка отвечал.
Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
Не услышишь филиппики с пеной на губах отсутствующему,
не подметишь брошенного на тебя взгляда с обещанием и тебе того же,
чуть выйдешь за дверь.
Он смутно понимал, что она выросла и
чуть ли
не выше его, что отныне нет возврата к детской доверчивости, что перед ними Рубикон и утраченное счастье уже на другом берегу: надо перешагнуть.
Его
не пугала, например, трещина потолка в его спальне: он к ней привык;
не приходило ему тоже в голову, что вечно спертый воздух в комнате и постоянное сиденье взаперти
чуть ли
не губительнее для здоровья, нежели ночная сырость; что переполнять ежедневно желудок есть своего рода постепенное самоубийство; но он к этому привык и
не пугался.
Чуть застучат на улице, она поднимет голову, иногда вскочит с постели, отворит форточку и слушает:
не он ли?
— Нет, нет, оставь меня,
не трогай… — говорила она томно,
чуть слышно, — у меня здесь горит… — указывала она на грудь.
Он уж был
не рад, что вызвал Захара на этот разговор. Он все забывал, что
чуть тронешь этот деликатный предмет, так и
не оберешься хлопот.