Неточные совпадения
Он остановился над вопросом: во скольких
частях? «Один том — это не
роман, а повесть, — думал он. — В двух или трех: в трех — пожалуй, года три пропишешь! Нет, — довольно — двух!» И он написал: «
Роман в двух
частях».
В
романе укладывается вся жизнь, и целиком, и по
частям.
Но ему нравилась эта жизнь, и он не покидал ее. Дома он читал увражи по агрономической и вообще по хозяйственной
части, держал сведущего немца, специалиста по лесному хозяйству, но не отдавался ему в опеку, требовал его советов, а распоряжался сам, с помощию двух приказчиков и артелью своих и нанятых рабочих. В свободное время он любил читать французские
романы: это был единственный оттенок изнеженности в этой, впрочем, обыкновенной жизни многих обитателей наших отдаленных углов.
Вот почему таким губительным и испепеляющим является ее пламень, почему она редко поднимает и спасает, но
чаще губит: «Красота это страшная вещь, здесь Бог с дьяволом борется» (Достоевский) [Неточная цитата из
романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: «Красота — это страшная и ужасная вещь!..
Это был второй том
романа, первую
часть которого я видел когда-то в руках Дубельта.
Вот, коли в угоду, театральная, вот и ро́маны. «Садовник городской и деревенский», по
части цветов, значит, а вот «Коновал городской и деревенский» — книга полезная, ежель у кого лошадка захворает…
Тогда в"Отечественных записках"Краевского стали появляться в 60-х годах критические заметки (под мужским именем), где разбирались новости журнальной беллетристики, и когда в начале 1863 года появилась рецензия на две первых
части моего
романа"В путь-дорогу", я стал разыскивать, кто этот критик, и чрез М. П. Федорова, приятеля сыновей Краевского, узнал, что это давнишняя сотрудница"Отечественных записок"Н.Д.Хвощинская.
И когда, к шестому классу гимназии, меня стали держать с меньшей строгостью по
части выходов из дому (хотя еще при мне и состоял гувернер), я сближался с «простецами» и любил ходить к ним, вместе готовиться, гулять, говорить о прочитанных
романах, которые мы поглощали в больших количествах, беря их на наши крошечные карманные деньги из платной библиотеки.
Я тогда создавал свой большой
роман"Перевал", который кто-то в печати назвал в шутку:"Сбор всем
частям русской интеллигенции".
И мы в редакции решили так, что я уеду недель на шесть в Нижний и там, живя у сестры в полной тишине и свободный от всяких тревог, напишу целую
часть того
романа, который должен был появляться с января 1865 года.
Роман этот я задумывал еще раньше. Его идея навеяна была тогдашним общественным движением, и я его назвал"Земские силы".
Я попадал как раз в разгар тогдашнего подъема денежных и промышленных дел и спекуляций, и то, что я по этой
части изучил, дало уже мне к концу года достаточный материал для
романа"Дельцы", который печатался целых два года и захватил книжки"Отечественных записок"с конца 71-го года до начала 73-го.
И на первых двух
частях романа"В путь-дорогу"этот временный идеализм еще отлинял; но потом я от него совсем освободился.
Может показаться даже маловероятным, что я, написав несколько глав первой
части, повез их к редактору"Библиотеки", предлагая ему
роман к январской книжке 1862 года и не скрывая того, что в первый год могут быть готовы только две
части.
Теперь мне самому плохо верится, что я мог с августа по конец ноября находить время и энергию, чтобы высылать по
частям"оригинал"
романа и позволить редакции напечатать его без перерывов в четырех последних номерах"Отечественных записок".
То, что было среди них более характерного, то вошло в сцены тех
частей моего
романа"Солидные добродетели", где действие происходит в Париже.
Там я запирался и диктовал первую
часть моего нового
романа"Земские силы"(не предвидя еще, что он останется неоконченным за прекращением журнала), по вечерам ездил в гости и в клуб, где присматривался к местному обществу.
И тут кстати будет сказать, что если я прожил свою молодость и не Иосифом Прекрасным, то никаким образом не заслужил той репутации по
части женского пола, которая установилась за мною, вероятно, благодаря содержанию моих
романов и повестей, а вовсе не на основании фактов моей реальной жизни. И впоследствии, до и после женитьбы и вплоть до старости, я был гораздо больше, как и теперь,"другом женщин", чем героем любовных похождений.
А какая это была"новая вещь"?
Роман"Взбаламученное море", которого он писал тогда, кажется, вторую
часть.
Как я сказал выше, редактор"Библиотеки"взял
роман по нескольким главам, и он начал печататься с января 1862 года. Первые две
части тянулись весь этот год. Я писал его по кускам в несколько глав, всю зиму и весну, до отъезда в Нижний и в деревню; продолжал работу и у себя на хуторе, продолжал ее опять и в Петербурге и довел до конца вторую
часть. Но в январе 1863 года у меня еще не было почти ничего готово из третьей книги — как я называл тогда
части моего
романа.
Ротные командиры, большею
частью люди многосемейные, погруженные в домашние дрязги и в
романы своих жен, придавленные жестокой бедностью и жизнью сверх средств, кряхтели под бременем непомерных расходов и векселей.
Книг в доме Негрова водилось немного, у самого Алексея Абрамовича ни одной; зато у Глафиры Львовны была библиотека; в диванной стоял шкаф, верхний этаж его был занят никогда не употреблявшимся парадным чайным сервизом, а нижний — книгами; в нем было с полсотни французских
романов;
часть их тешила и образовывала в незапамятные времена графиню Мавру Ильинишну, остальные купила Глафира Львовна в первый год после выхода замуж, — она тогда все покупала: кальян для мужа, портфель с видами Берлина, отличный ошейник с золотым замочком…
Начитавшись потом, по выходе из института,
романов, и по большей
части рыцарских, которых Людмила нашла огромное количество в библиотеке покойного отца, она не преминула составить себе идеал мужчины, который, по ее фантазии, непременно долженствовал быть или рыцарь, или сарацин какой-нибудь, вроде Малек-Аделя, или, по крайней мере, красивый кавалерийский офицер.
Карп Карпович был грамотный. С малолетства жил всегда при господах и при отце Погореловой состоял в должности земского. Кроме книг священного писания, он читал много книг и светских, какие, разумеется, попадались под руку. По большей
части это были
романы иностранных писателей в плохих переводах, которыми тогда была наводнена русская книжная торговля.
— «Молодой Дикий» [«Молодой Дикий» — неполное название переводного
романа: «Молодой дикий, или опасное стремление первых страстей, сочинение госпожи Жанлис; 2
части. М., 1809». На самом деле это сочинение Августа Лежюня.], «Повести Мармонтеля». [«Повести Мармонтеля». — Жан Франсуа Мармонтель (1723—1799), французский повествователь, драматург и историк литературы.]
— Лицом оба не похожи… черты другие. Но в выражении… Мне казалось, что прежде у Петра бывало выражение немножко как у
Романа, а теперь все
чаще виден тот, другой… и еще… Я боюсь, я думаю…
Далее я, разумеется, не пойду, хотя
роман заключает в себе десять
частей, и в каждой не меньше сорока глав.
Он охотно занимается литературой, больше по
части повествовательной, но и тут отдает преимущество повестям и
романам, одолженным своим появлением дамскому перу, потому что в них нет ничего «этакого».
Вообще, когда Катенька бывала одна дома, ничто, кроме
романов, ее не занимало, и она большей
частью скучала; когда же бывали посторонние мужчины, то она становилась очень жива и любезна и делала глазами то, что уже я понять никак не мог, что она этим хотела выразить.
— Ты сам ничего не знаешь, — заговорила она торопливо, со слезами в голосе, и милые глаза ее красиво разгорелись. — Лавочница — распутная, а я — такая, что ли? Я еще маленькая, меня нельзя трогать и щипать, и все… ты бы вот прочитал
роман «Камчадалка»,
часть вторая, да и говорил бы!
Ошибался или не ошибался в этом Горданов — читатели увидят из следующей
части нашего
романа.
Об отсутствующих же нечего было и говорить, он во всю свою болезнь ни разу не вспомнил ни про Горданова, ни про Висленева, не спросил про Филетера Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого майора, а между тем в положении всех этих лиц произошли значительные перемены с тех пор, как мы расстались с ними в конце третьей
части нашего
романа.
Во-первых, опоздал, а во-вторых, нужно было доканчивать седьмую главу третьей
части первого моего
романа.
Первоначальная форма
романа была совершенно особенная, без глав и
частей.
Эта встреча отравила мне остальную
часть дня, потому что Пепко не хотел отставать от нас со своей дамой и довел свою дерзость до того, что забрался на дачу к Глазковым и выкупил свое вторжение какой-то лестью одной доброй матери без слов. Последняя вообще благоволила к нему и оказывала некоторые знаки внимания. А мне нельзя было даже переговорить с Александрой Васильевной наедине, чтоб досказать конец моего
романа.
— Тебе ничего не остается, как только кончить твой
роман. Получишь деньги и тогда даже мне можешь оказать протекцию по
части костюма!.. Мысль!.. Единственный выход… Одна нужда искусством двигала от века и побуждала человека на бремя тяжкое труда, как сказал Вильям Шекспир.
Помню, как мне было совестно писать: «
Роман в трех
частях».
Роман сознательно расположен так, что первая
часть богата описаниями, — информировал Боборыкин того же Пыпина в письме от 1 мая 1881 года, — вторая и третья представляют собой большие эпизоды, четвертая — промежуточная, а пятая — сводная, с действием и чередованием небольших сцен" [Там же.].
Александр Васильевич достал с полки два томика в кожаных переплетах, как-то случайно попавшие к нему из деревенской библиотеки. Это были две разрозненные
части какого-то переводного
романа, заглавные листы которого даже были оторваны.
Учитель был родом немец, а в то время в немецкой литературе господствовала мода на рыцарские
романы и волшебные повести, — и библиотека, которою пользовался наш Алеша, большею
частью состояла из книг сего рода.
Чтобы не наскучить читателям повторением того, что они уже знают из предыдущих
частей нашего
романа, оставляем здесь рассказ Последнего Новика; но извлекаем из этого рассказа только то, что нам нужно дополнить для ясности и связи происшествий.
В тот самый день, ниццскими событиями которого заключена вторая
часть нашего
романа, именно накануне св. Сусанны, что в Петербурге приходилось, если не ошибаюсь, около конца пыльного и неприятного месяца июля, Анне Михайловне было уж как-то особенно, как перед пропастью, тяжело и скучно. Целый день у нее валилась из рук работа, и едва-едва она дождалась вечера и ушла посидеть в свою полутемную комнату. На дворе было около десяти часов.
В этом
романе, как читатель мог легко видеть, судя по первой
части, все будут люди очень маленькие — до такой степени маленькие, что автор считает своей обязанностью еще раз предупредить об этом читателя загодя.
Если бы я вздумала пуститься в сочинительство, я бы начала
роман вроде этих"Liaisons dangereuses"и каждую из наших барынь поставила бы в курьезное положение по
части клубнички, как выражается Домбрович.
Как это странно нынче! Всякий физикус не только не уступает по этой
части нашим великосветским говорунам, но, пожалуй, и почище их. Те стараются, как бы им покудрявее сболтнуть. И все у них краденое из
романов. А эти говорят себе без всякого приготовления так же просто, как и на отечественном диалекте.
Вообразив себя героиней каждого прочитанного мною
романа, я тотчас же помещала возле себя свою подругу-княжну и раздвоивала
роман на две
части, из которых одна, конечно, была создана мною, хотя я обкрадывала беспощадно моих любимых авторов.
Но лучше всех, эффектней всех и всех соблазнительней на этом празднике все-таки была дочь хозяйки, Берта Ивановна Шульц, и за то ей
чаще всех доставался и самый лучший кавалер,
Роман Прокофьич Истомин. Как только
Роман Прокофьич первый раз ангажировал Берту Ивановну на тур вальса и роскошная немка встала и положила свою белую, далеко открытую матовую руку на плечо славянского богатыря-молодца, в комнате даже все тихо ахнуло и зашептало...
Как пособия для получения окончательного вывода выставим несколько вопросов, из которых большая
часть разрешаются сами собою: 1) Бывают ли в действительности поэтические события:, совершаются ли в действительности драмы,
романы, комедии, трагедии, водевили?
Правда, мы могли бы не забывать при этом, что и в наше время пишутся подобные
романы (в пример укажем на большую
часть диккенсовых).
В доказательство напомним о бесчисленном количестве произведений, в которых главное действующее лицо — более или менее верный портрет самого автора (например, Фауст, Дон-Карлос и маркиз Поза, герои Байрона, герои и героини Жоржа Санда, Ленский, Онегин, Печорин); напомним еще об очень
частых обвинениях против романистов, что они «в своих
романах выставляют портреты своих знакомых»; эти обвинения обыкновенно отвергаются с насмешкою и негодованием; «о они большею
частью бывают только утрированы и несправедливо выражаемы, а не по сущности своей несправедливы.
Но красота и любовь еще прекраснее — и вот (большею
частью совершенно некстати) на первом плане драмы, повести,
романа и т. д. является любовь.