Неточные совпадения
Он прочел все, что было написано во Франции замечательного по
части философии и красноречия в XVIII веке, основательно знал все лучшие произведения французской
литературы, так что мог и любил часто цитировать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фенелона; имел блестящие познания в мифологии и с пользой изучал, во французских переводах, древние памятники эпической поэзии, имел достаточные познания в истории, почерпнутые им из Сегюра; но не имел никакого понятия ни о математике, дальше арифметики, ни о физике, ни о современной
литературе: он мог в разговоре прилично умолчать или сказать несколько общих фраз о Гете, Шиллере и Байроне, но никогда не читал их.
В трехнедельный переезд до Англии я, конечно, слышал
часть этих выражений, но пропускал мимо ушей, не предвидя, что они, в течение двух-трех лет, будут моей почти единственной
литературой.
Это случалось иногда, что Марфенька прочтет ей что-нибудь, но бабушка к
литературе была довольно холодна и только охотно слушала, когда Тит Никоныч приносил что-нибудь любопытное по
части хозяйства, каких-нибудь событий вроде убийств, больших пожаров или гигиенических наставлений.
Перевод этот (в шести
частях), по компетентным отзывам образцовый, есть плод труда целой научной жизни и представляет поистине драгоценный вклад в европейскую
литературу.
Наш небольшой кружок собирался часто то у того, то у другого, всего
чаще у меня. Рядом с болтовней, шуткой, ужином и вином шел самый деятельный, самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и узнанное, споры обобщали взгляд, и выработанное каждым делалось достоянием всех. Ни в одной области ведения, ни в одной
литературе, ни в одном искусстве не было значительного явления, которое не попалось бы кому-нибудь из нас и не было бы тотчас сообщено всем.
Лично я познакомился с ним впервые на каком-то масленичном пикнике по подписке в заведении Излера. Он оказался добродушным малым, не без начитанности, с высокими идеалами по
части театра и
литературы. Как товарища — его любили. Для меня он был типичным представителем николаевской эпохи, когда известные ученики Театрального училища выходили оттуда с искренней любовью к"просвещению"и сами себя развивали впоследствии.
Тогда, то есть во второй половине 60-х годов, не было никаких теоретических предметов: ни по истории драматической
литературы, ни по истории театра, ни по эстетике. Ходил только учитель осанки, из танцовщиков, да и то никто не учился танцам. Такое же отсутствие и по
части вокальных упражнений, насколько они необходимы для выработки голоса и дикции.
Я нашел тогда свою родину, и этой родиной стала прежде всего русская
литература {Эта
часть истории моего современника вызвала оживленные возражения в некоторых органах украинской печати.
После маленького рассказика, с воробьиный нос, напишите повестушку, а там глядь — и романище о восьми
частях, как пишет современный король и бог русской изящной
литературы Лев Толстой.
Предоставив всецело своей жене выслушивать комплименты и любезности, рассыпаемые щедрою рукою представителями и представительницами высшего петербургского света по адресу его миллионов, он большую
часть года находился за границей, где, как и дома, свободное от дела время отдавал своей громадной библиотеке, пополняемой периодически выходящими в свет выдающимися произведениями как по всем отраслям знания, так и по
литературе.
Сборища эти прикрывались
литературой, и между самыми
частыми посетителями их было два или три известных поэта — друзья и приятели A. C. Пушкин, Кондратий Рылеев и капитан Александр Бестужев, и многие гвардейские офицеры, более или менее известные за любителей поэзии и
литературы. По тем же сведениям полиции, эти молодые люди принадлежали к либеральной молодежи, называвшейся «Молодою Россиею».
— «Молодой Дикий» [«Молодой Дикий» — неполное название переводного романа: «Молодой дикий, или опасное стремление первых страстей, сочинение госпожи Жанлис; 2
части. М., 1809». На самом деле это сочинение Августа Лежюня.], «Повести Мармонтеля». [«Повести Мармонтеля». — Жан Франсуа Мармонтель (1723—1799), французский повествователь, драматург и историк
литературы.]
Он охотно занимается
литературой, больше по
части повествовательной, но и тут отдает преимущество повестям и романам, одолженным своим появлением дамскому перу, потому что в них нет ничего «этакого».
Дикости в проявлениях жизни общественной, разноголосица во всех сферах общества, фанфаронство общим и народным делом, вопросительный знак значительной
части дворянства пред новым экономическим бытом, финансовый кризис, зловещие тучи на окраинах, государственные затруднения, неумелость, злорадство, апатия к серьезному здравомысленному делу, непонимание прямых народных интересов, подпольная интрига и козни, наплыв революционных прокламаций и брань, брань, одна повальная брань в несчастной полунемотствующей
литературе и, наконец, в виде паллиативы, эта безумная и развратная оргия канкана, — вот общая картина того положения, в котором застал Россию 1862 год.
В области этнографической
литературы мы встречаем имя С. Брайловского, объехавшего в 1896 году долины рек Сучана и Судзухе, а в следующем, 1897 году — по поручению губернатора Приморской области занимавшегося переписью туземного населения по побережью Татарского пролива от бухты Терней к югу до залива Ольги. Этот переезд С. Брайловский совершил на лодках и
частью на пароходе. [С. Брайловский. Опыт этнографического исследования. «Живая старина», 1901 г., вып. 2.]
На ее морщинистом лице, хранившем следы былой красивости, неизменно лежало брюзгливо-жадное выражение [Настоящие 13 отрывков составляют лишь
часть дополнений и разночтений, выявленных нами сверкой печатного текста «Мелкого беса» с текстом рукописным, xранящимся в Институте русской
литературы Академии Наук СССР, в архиве Ф. К. Сологуба.
То же самое явление обезличения несчетное число раз отражалось и на нашей
литературе, и именно по преимуществу на той ее
части, которая провозглашала принципы человечности и была наиболее предана интересам родины.
Но на самом деле небывальщина гораздо
чаще встречается в действительности, нежели в
литературе.
На Россию они взирали с сострадательным сожалением и знания свои по
части русской
литературы ограничивали двумя одинаково знаменитыми именами: Nicolas de Bézobrazoff и Michel de Longuinoff, которого они, по невежеству своему, считали за псевдоним Michel de Katkoff.
Учитель был родом немец, а в то время в немецкой
литературе господствовала мода на рыцарские романы и волшебные повести, — и библиотека, которою пользовался наш Алеша, большею
частью состояла из книг сего рода.
Взгляните-ка вы на нашу
литературу по
части тюрьмы и ссылки: что за нищенство!
Таким образом, несмотря на молчание русской
литературы, молодая, живая
часть общества не переставала развиваться и постоянно старалась идти в уровень с современными требованиями.
Провозгласивши начала, всею публикою давно, в безмолвном соглашении, признанные, она возбудила к себе сочувствие, — но вместе с тем внушила и надежды на что-то большее и высшее; до сих пор надежды эти не исполнены, и
литература обмелела в глазах лучшей
части публики.
По этой же
части еще был один важный вопрос, которого, однако, так и не решила
литература.
Да и, кроме того, в отчете министра внутренних дел за 1855 год, в то время, когда в
литературе никто не смел заикнуться о полиции, прямо выводилось следующее заключение из фактов полицейского управления за тот год: «Настоящая картина указывает на необходимость некоторых преобразований в полицейской
части, тем более что бывают случаи, когда полиция затрудняется в своих действиях по причине невозможности применить к действительности некоторые предписываемые ей правила.
Директором был определен Кокошкин, а членом дирекции по хозяйственной
части — Загоскин; репертуарным членом был назначен Арсеньев, человек очень любезный и образованный, даже знаток и страстный поклонник греческой
литературы; но в репертуарные дела он не мешался и предоставил их Кокошкину, который, по страстной своей охоте к театру, ревностно занимался репертуарною
частью.
Большая
часть имен остались совершенно неизвестными в
литературе; в «Вечерней заре» можно только отметить Лабзина и Пельского, в «Покоящемся трудолюбце» — Подшивалова, Антонского и Сохацкого.
В нем сосредоточивалось все, что составляло цвет тогдашней
литературы; его издатели были люди, стоявшие по образованию далеко выше большей
части своих соотечественников; стремления их клонились именно к тому, чтобы изобразить нравы современного им русского общества, выставив напоказ и дурное и хорошее.
С течением времени подобные замечания и указания делаются все
чаще и
чаще, и в этом пока заключается развитие нашей
литературы.
Из этой десятой
части половина, наверное, знала еще гораздо раньше то, на что наконец указывает
литература; а из остальных одни прочитали и не согласились, а другие согласились, да поняли по-своему, и хорошо, если хоть десятая доля поняла все как следует.
Совсем нет; мы хотели только сказать, что так как у нас до сих пор
литература не считалась важной и существенной принадлежностью жизни, то по большей
части никто и не думал делать ее орудием своих планов, никто не обращал внимания на то, служит ли
литература каким-нибудь партиям и каким именно, к чему она расположена, против чего восстает.
Повторим в заключение, что книжка г. Милюкова умнее, справедливее и добросовестнее прежних историй
литературы, составлявшихся у нас в разные времена, большею
частью с крайне педантической точки зрения. Особенно тем из читателей, которые стоят за честь русской сатиры и которым наш взгляд на нее покажется слишком суровым и пристрастно-неблагонамеренным, таким читателям лучше книжки г. Милюкова ничего и желать нельзя в настоящее время.
Большая
часть людей, любящих
литературу, заметит при этом, что в статье нашей вовсе нет критики Марка Вовчка.
По разъяснению г. А. Георгиевского, это должно было идти так, что «дело самосознания каждая местность должна совершить собственными средствами, чрез посредство своей местной
литературы, ибо централизация умственной деятельности есть явление ненормальное и вредное, которое парализует жизнь остальных
частей, стягивая все силы к одному пункту» (ibid., III).
Первые пять лет 60-х годов я провел большею
частью в Петербурге, принадлежал уже
литературе, даже профессионально издавал большой журнал в течение двух с лишком лет, посещал всякие сферы и слои общества и все-таки не встретился с Гончаровым.
Нет сомнения, что большую
часть писем Станкевича прочтут с удовольствием все, кому дорого развитие живых идей и чистых стремлений, происшедшее в нашей
литературе в сороковых годах и вышедшее преимущественно из того кружка, средоточием которого был Станкевич.