Неточные совпадения
Ах! что ты,
парень, в девице
Нашел во мне
хорошего?
Молодой
парень скоро появился с большой белой кружкой, наполненной
хорошим квасом, с огромным ломтем пшеничного хлеба и с дюжиной соленых огурцов в деревянной миске.
— Ах ты, шут этакой! — промолвил он наконец и, сняв шляпу, начал креститься. — Право, шут, — прибавил он и обернулся ко мне, весь радостный. — А
хороший должен быть человек, право. Но-но-но, махонькие! поворачивайтесь! Целы будете! Все целы будем! Ведь это он проехать не давал; он лошадьми-то правил. Экой шут
парень. Но-но-но-ноо! с Бо-гам!
«Как простодушен он», — подумал Клим. —
Хорошее лицо у тебя, — сказал он, сравнив Макарова с Туробоевым, который смотрел на людей взглядом поручика, презирающего всех штатских. — И
парень ты
хороший, но, кажется, сопьешься.
Он был похож на приказчика из
хорошего магазина галантереи, на человека, который с утра до вечера любезно улыбается барышням и дамам; имел самодовольно глупое лицо здорового
парня; такие лица, без особых примет, настолько обычны, что не остаются в памяти. В голубоватых глазах — избыток ласковости, и это увеличивало его сходство с приказчиком.
Рассказ этот по языку и манерам был рассказ самого простого,
хорошего мужицкого
парня, и Нехлюдову было особенно странно слышать этот рассказ из уст арестанта в позорной одежде и в тюрьме.
Видала я его и прежде, мимо окон ходил, увижу — подумаю: экой
парень хороший!
— Сам-то ты
парень хороший, да вот тятенька-то у тебя…
—
Лучше бы уж его в Сибирь сослали, — думал он вслух. — Может, там наладился бы
парень… Отец да мать не выучат, так добрые люди выучат. Вместе бы с Полуяновым и отправить.
— Какие дела?.. Ни с ним, ни с родителем его дел у меня никаких не бывало, — маленько, чуть-чуть смутившись, ответил Доронин. — По человечеству, говорю, жалко. А то чего же еще?
Парень он добрый,
хороший — воды не замутит, ровно красная девица.
А вот как нагрянут
парни на посиделки, угости ты их всех как можно
лучше, тогда и возись себе с любой из девушек.
— Человек он добрый и по всему
хороший, опять же нарочито благочестивый, — ответила Дарья Сергевна. — Ежели только не в отлучке, непременно приедет. А ежели отъехал, можно племянника его позвать, Ивана Абрамыча.
Парень хоша и молодой, а вкруг дяди во всем Божественном шибко наторел. А оно и пристойней бы и
лучше бы было, ежели бы чин погребения мужчина исправил. Женщине ведь это можно разве при крайней нужде.
— Женится — переменится, — молвил Патап Максимыч. — А он уж и теперь совсем переменился. Нельзя узнать супротив прошлого года, как мы в Комарове с ним пировали. Тогда у него в самом деле только проказы да озорство на уме были, а теперь
парень совсем выровнялся… А чтоб он женины деньги нá ветер пустил, этому я в жизнь не поверю. Сколько за ним ни примечал, видится, что из него выйдет добрый,
хороший хозяин, и не то чтоб сорить денежками, а станет беречь да копить их.
По всему
хороший был
парень, к отцу, к матери почтительный, о братишке да об сестрах заботливый, по дому во всем старатель.
«Добрые
парни, — думает он, — умны и разумны, один другого
лучше».
— А ты,
парень, не черкайся, коли говоришь про
хорошее дело, — внушительно сказал ему Патап Максимыч. — Зачем супротивного поминать? Говорю тебе — женись. Поверь, совсем тогда другая жизнь у тебя будет.
— Вместо отца поздравляю, вместо родителя целую тебя, дочка, — сказал он. — Дай вам Бог совет, любовь да счастье. Жених твой, видится,
парень по всему
хороший, и тебе будет хорошо жить за ним. Слава Богу!.. Так я рад, так рад, что даже и рассказать не сумею.
Говорила ему после того Аксинья Захаровна: «Хоть, мол, Алексей человек и
хороший, кроткий и тихий, да ладно ли, говорит, будет молодому
парню быть у нас в приближенье?
—
Парень умный, почтительный, душа добрая.
Хороший будет сынок… Будет на кого хозяйство наложить, будет кому и глаза нам закрыть, — продолжал Патап Максимыч.
— Что надо,
парень? Да ты шапку-то надевай, студено. Да пойдем-ка
лучше в избу, там потеплей будет нам разговаривать. Скажи-ка, родной, как отец-от у вас справляется? Слышал я про ваши беды; жалко мне вас… Шутка ли, как злодеи-то вас обидели!..
Брал ее
парень хороший, из соседней деревни Быдреевки, но из бедного дома, из большой семьи — шестериками в рекрутском списке стояли.
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу,
хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду,
парень в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
А меж тем старики да молодые люди женатые, глядя на писаря в беседах девичьих, то и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски дела вершать. И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да и парни-то не
лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой с девичьих су́прядок. Право слово, так».
— Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, — говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте… Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью? В городе живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня,
парень он у меня
хороший, как есть нашего старого завета.
И тогда в Дерпте можно было и людям, привыкшим к комфорту более, чем студенческая братия, устроиться
лучше, чем в любом великорусском городке. Были недурные гостиницы, немало сносных и недорогих квартир, даже и с мебелью, очень дешевые
парные извозчики, магазины и лавки всякого рода (в том числе прекрасные книжные магазины), кондитерские, клубы, разные ферейны, целый ассортимент студенческих ресторанов и кнейп.
— Чудак, домосед, а
хороший, душевный
парень и прекрасно знает дело. Да что же мы стоим! Милости прошу к нашему шалашу. В компании веселее. Люди все собрались выпить не дураки. Ужинать еще рано. Красненького выпьем?
— Я тебе одно скажу,
парень, — начал он не без торжественности. — Примерно, ежели бы у тебя был брат или, скажем, друг, который, значит, с самого сыздетства. Постой, друже, ты собаке колбасу даром не стравляй… сам
лучше скушай… этим, брат, ее не подкупишь. Говорю, ежели бы у тебя был самый что ни на есть верный друг… который сыздетства… То за сколько бы ты его примерно продал?
— И ты по этим делам пошла, Ниловна? — усмехаясь, спросил Рыбин. — Так. Охотников до книжек у нас много там. Учитель приохочивает, — говорят,
парень хороший, хотя из духовного звания. Учителька тоже есть, верстах в семи. Ну, они запрещенной книгой не действуют, народ казенный, — боятся. А мне требуется запрещенная, острая книга, я под их руку буду подкладывать… Коли становой или поп увидят, что книга-то запрещенная, подумают — учителя сеют! А я в сторонке, до времени, останусь.
— Ничего. Ладно живу. В Едильгееве приостановился, слыхали — Едильгеево?
Хорошее село. Две ярмарки в году, жителей боле двух тысяч, — злой народ! Земли нет, в уделе арендуют, плохая землишка. Порядился я в батраки к одному мироеду — там их как мух на мертвом теле. Деготь гоним, уголь жгем. Получаю за работу вчетверо меньше, а спину ломаю вдвое больше, чем здесь, — вот! Семеро нас у него, у мироеда. Ничего, — народ все молодой, все тамошние, кроме меня, — грамотные все. Один
парень — Ефим, такой ярый, беда!
— Он говорил мне, что всех нас знают, все мы у жандармов на счету и что выловят всех перед Маем. Я не отвечал, смеялся, а сердце закипало. Он стал говорить, что я умный
парень и не надо мне идти таким путем, а
лучше…
— Ведь добрый
парень, — сказал Перстень, глядя ему вслед, — а глуп, хоть кол на голове теши. Пусти его только, разом проврется! Да нечего делать,
лучше его нет; он, по крайней мере, не выдаст; постоит и за себя и за нас, коли, не дай бог, нам круто придется. Ну что, дядя, теперь никто нас не услышит: говори, какая у тебя кручина? Эх, не вовремя она тебя навестила!
— Жаль, — продолжал Басманов, — сегодня не поспеем в баню; до вотчины моей будет верст тридцать, а завтра, князь, милости просим, угощу тебя
лучше теперешнего, увидишь мои хороводы: девки все на подбор, а
парни — старшему двадцати не будет.
— Послушайте, батюшка, — обратился к нему магистр, — сейчас мы будем пить за здоровье вашего вице-губернатора. Нельзя ли его попросить сюда? Он в карты там играет. Можно ведь, я думаю? Он
парень хороший.
— А что, Лукреция, Яшка Кормилицын все еще ухаживает за тобой? Ах, бисов сын! Ну, да ничего, дело житейское, а он
парень хороший — как раз под дамское седло годится. А все-таки враг горами качает...
Крепкий, белый
парень, кудрявый, с ястребиным носом и серыми, умными глазами на круглом лице, Фома был не похож на мужика, — если бы его хорошо одеть, он сошел бы за купеческого сына из
хорошей семьи. Это был человек сумрачный, говорил мало, деловито. Грамотный, он вел счета подрядчика, составлял сметы, умел заставить товарищей работать успешно, но сам работал неохотно.
— Чтò душишь парнишку-то? — сказала мать ребенка, отнимая его у ней и расстегивая бешмет, чтобы дать ему груди. —
Лучше бы с
парнем здоровкалась.
Послушай, помиримся!
Для девушки присмотр всего нужнее
И строгий глаз, да не один, а десять.
И некогда тебе и неохота
За дочерью приглядывать, так
лучшеОтдать ее в слободку Бобылю,
Бездетному, на место дочки. Будет
Заботы ей по горло, да и
парнямКорысти нет на бобылеву дочку
Закидывать глаза. Согласна ты?
Вышла в коридор. Прислонившись к окну, стоит Темка Кириллов. Он —
парень хороший, искренно преданный, но безвольный. Ребяческая рожа перекошена, чуб падает на бледный лоб. Я взяла его за шиворот, ввела в комнату.
Он
хороший был
парень, цыган-то, эдакий весёлый волк…
«Бойко говорит, не боится,
хороший, видно, парень-то…»
— Так, значит, окончательно, Надежда Васильевна? Эх! Коли так, — сказал он, махнув рукою, — ну, так давай вам бог всего
хорошего, Надежда Васильевна. Значит, уж такая моя горемычная судьба. Эх! Любил
парень девицу, а она не любила. Видит бог! Ну, что ж, поплачу, да и все.
Парню уж давно за двадцать, смыслом его природа не обидела: по фабрике отцовской он
лучше всех дело понимает, вперед знает, что требуется, кроме того и к наукам имеет наклонность, и искусства любит, «к скрипке оченно пристрастие имеет», словом сказать —
парень совершеннолетний, добрый и неглупый; возрос он до того, что уж и жениться собирается…
— Так уж. Нейдёт тебе спокойно жить… Ты
парень хороший, с душой… Есть такие люди: всю жизнь живут крепко, никогда не хворают и вдруг сразу — хлоп!
Ему было ясно, что хотя Кирик добрый
парень, однако он считает себя каким-то особенным человеком, не равным ему, Илье, выше его,
лучше.
— Да не за вами они идут, дурочки! Они
парней идут ловить, что на мобилизацию не явились. Им
лучше скажите, чтоб в горы утекали!
— Жалеть его — не за что. Зря орал, ну и получил, сколько следовало… Я его знаю: он —
парень хороший, усердный, здоровый и — неглуп. А рассуждать — не его дело: рассуждать я могу, потому что я — хозяин. Это не просто, хозяином-то быть!.. От зуботычины он не помрет, а умнее будет… Так-то… Эх, Фома! Младенец ты… ничего не понимаешь… надо учить тебя жить-то… Может, уж немного осталось веку моего на земле…
— А ты,
парень, чего окаменел? Отец был стар, ветх плотью… Всем нам смерть уготована, ее же не избегнешь… стало быть, не следует прежде времени мертветь… Ты его не воскресишь печалью, и ему твоей скорби не надо, ибо сказано: «егда душа от тела имать нуждею восхититися страшными аггелы — всех забывает сродников и знаемых…» — значит, весь ты для него теперь ничего не значишь, хоть ты плачь, хоть смейся… А живой о живом пещись должен… Ты
лучше плачь — это дело человеческое… очень облегчает сердце…
— Фу-у! Ка-ак ты говорить научился! То есть как град по крыше… сердито! Ну ладно, — будь похож на человека… только для этого безопаснее в трактир ходить; там человеки все же
лучше Софьиных… А ты бы,
парень, все-таки учился бы людей-то разбирать, который к чему… Например — Софья… Что она изображает? Насекомая для украшения природы и больше — ничего!
Судья мог сказать эдак: он у нас очень добрый, очень умный человек и сочиняет
хорошие стихи, но — я не верю, чтобы Чиротта ходил к нему и показывал это письмо. Нет, Чиротта порядочный
парень все-таки, он не сделал бы еще одну бестактность, ведь его за это осмеяли бы.
«Вот бы только Нюшу пристроить, — думала Татьяна Власьевна, поднимаясь в десятый раз к кирпичам. — Алексей у Пазухиных
парень хороший, смиренный, да и природа пазухинская по здешним местам не последняя. Отец-то, Сила Андроныч, вон какой
парень, под стать как раз нашему-то Гордею Евстратычу».