Неточные совпадения
— Сказал, что вас нет:
в город, дескать,
уехали.
— Захар! — крикнул он утром. — Если от Ильинских придет человек за мной, скажи, что меня дома нет,
в город уехал.
Во время его губернаторства тетка Анны, богатая губернская барыня, свела хотя немолодого уже человека, но молодого губернатора со своею племянницей и поставила его
в такое положение, что он должен был или высказаться или
уехать из
города.
На следующий день он явился
в квартиру г-на Яффа, который, как истый светский человек, не жалуя деревенского одиночества, поселился
в уездном
городе, «поближе к барышням», как он выражался. Чертопханов не застал Яффа: он, по словам камердинера, накануне
уехал в Москву.
Потап
в лесу, а Сидор
уехал со старым Хорем
в город…
— Нет, Хорь
в город уехал, — отвечал парень, улыбаясь и показывая ряд белых, как снег, зубов. — Тележку заложить прикажете?
Мать и Варавка
уехали на дачу под
городом, Алина тоже жила на даче, Лидия и Люба Сомова —
в Крыму.
Под тяжестью этой скуки он прожил несколько душных дней и ночей, негодуя на Варавку и мать: они, с выставки,
уехали в Крым, это на месяц прикрепило его к дому и
городу.
А
в городе все знакомые тревожно засуетились, заговорили о политике и, относясь к Самгину с любопытством, утомлявшим его,
в то же время говорили, что обыски и аресты — чистейшая выдумка жандармов, пожелавших обратить на себя внимание высшего начальства. Раздражал Дронов назойливыми расспросами, одолевал Иноков внезапными визитами, он приходил почти ежедневно и вел себя без церемонии, как
в трактире. Все это заставило Самгина
уехать в Москву, не дожидаясь возвращения матери и Варавки.
Но,
уезжая, он принимал от Любаши книжки, брошюрки и словесные поручения к сельским учителям и земским статистикам, одиноко затерянным
в селах, среди темных мужиков,
в маленьких
городах, среди стойких людей; брал, уверенный, что бумажками невозможно поджечь эту сыроватую жизнь.
«
В ней действительно есть много простого, бабьего. Хорошего, дружески бабьего», — нашел он подходящие слова. «Завтра
уедет…» — скучно подумал он, допил вино, встал и подошел к окну. Над
городом стояли облака цвета красной меди, очень скучные и тяжелые. Клим Самгин должен был сознаться, что ни одна из женщин не возбуждала
в нем такого волнения, как эта — рыжая. Было что-то обидное
в том, что неиспытанное волнение это возбуждала женщина, о которой он думал не лестно для нее.
Они
уехали, сказав, что свидание назначено завтра, 9-го числа, что рентмейстер, первый после губернатора чиновник
в городе, и два губернаторские секретаря приедут известить нас, когда губернатор будет готов принять.
Да, я забыл сказать, что за полчаса до назначенного времени приехал, как и
в первый раз, старший после губернатора
в городе чиновник сказать, что полномочные ожидают нас. За ним, по японскому обычаю, тянулся целый хвост баниосов и прочего всякого чина. Чиновник выпил чашку чаю, две рюмки cherry brandy (вишневой наливки) и
уехал.
Он же
в эти два дня буквально метался во все стороны, «борясь с своею судьбой и спасая себя», как он потом выразился, и даже на несколько часов слетал по одному горячему делу вон из
города, несмотря на то, что страшно было ему
уезжать, оставляя Грушеньку хоть на минутку без глаза над нею.
— То есть не то чтоб я таскалась за ним, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его — о нет, я
уеду в другой
город, куда хотите, но я всю жизнь, всю жизнь мою буду следить за ним не уставая.
На другой день к вечеру он получил коротенький ответ от Веры, где она успокоивала его, одобряя намерение его
уехать, не повидавшись с ней, и изъявила полную готовность помочь ему победить страсть (слово было подчеркнуто) — и для того она сама, вслед за отправлением этой записки,
уезжает в тот же день, то есть
в пятницу, опять за Волгу. Ему же советовала приехать проститься с Татьяной Марковной и со всем домом, иначе внезапный отъезд удивил бы весь
город и огорчил бы бабушку.
В городе вообще ожидали двух событий: свадьбы Марфеньки с Викентьевым, что и сбылось, — и
в перспективе свадьбы Веры с Тушиным. А тут вдруг, против ожидания, произошло что-то непонятное. Вера явилась на минуту
в день рождения сестры, не сказала ни с кем почти слова и скрылась с Тушиным
в сад, откуда ушла к себе, а он
уехал, не повидавшись с хозяйкой дома.
«
Уехал ли? не написал ли опять к ней? не встревожил ли?» — мучился Тушин, едучи
в город.
— Эта нежность мне не к лицу. На сплетню я плюю, а
в городе мимоходом скажу, как мы говорили сейчас, что я сватался и получил отказ, что это огорчило вас, меня и весь дом… так как я давно надеялся… Тот
уезжает завтра или послезавтра навсегда (я уж справился) — и все забудется. Я и прежде ничего не боялся, а теперь мне нечем дорожить. Я все равно, что живу, что нет с тех пор, как решено, что Вера Васильевна не будет никогда моей женой…
Прошел май. Надо было
уехать куда-нибудь, спасаться от полярного петербургского лета. Но куда? Райскому было все равно. Он делал разные проекты, не останавливаясь ни на одном: хотел съездить
в Финляндию, но отложил и решил поселиться
в уединении на Парголовских озерах, писать роман. Отложил и это и собрался не шутя с Пахотиными
в рязанское имение. Но они изменили намерение и остались
в городе.
И надо было бы тотчас бежать, то есть забывать Веру. Он и исполнил часть своей программы. Поехал
в город кое-что купить
в дорогу. На улице он встретил губернатора. Тот упрекнул его, что давно не видать? Райский отозвался нездоровьем и сказал, что
уезжает на днях.
Тушин не
уехал к себе после свадьбы. Он остался у приятеля
в городе. На другой же день он явился к Татьяне Марковне с архитектором. И всякий день они рассматривали планы, потом осматривали оба дома, сад, все службы, совещались, чертили, высчитывали, соображая радикальные переделки на будущую весну.
В юности он приезжал не раз к матери,
в свое имение, проводил время отпуска и
уезжал опять, и наконец вышел
в отставку, потом приехал
в город, купил маленький серенький домик, с тремя окнами на улицу, и свил себе тут вечное гнездо.
Он простился с ней и так погнал лошадей с крутой горы, что чуть сам не сорвался с обрыва. По временам он, по привычке, хватался за бич, но вместо его под руку попадали ему обломки
в кармане; он разбросал их по дороге. Однако он опоздал переправиться за Волгу, ночевал у приятеля
в городе и
уехал к себе рано утром.
—
В городе заметили, что у меня
в доме неладно; видели, что вы ходили с Верой
в саду, уходили к обрыву, сидели там на скамье, горячо говорили и
уехали, а мы с ней были больны, никого не принимали… вот откуда вышла сплетня!
— Надо сказать, что было: правду. Вам теперь, — решительно заключила Татьяна Марковна, — надо прежде всего выгородить себя: вы были чисты всю жизнь, таким должны и остаться… А мы с Верой, после свадьбы Марфеньки, тотчас
уедем в Новоселово, ко мне, навсегда… Спешите же к Тычкову и скажите, что вас не было
в городе накануне и, следовательно, вы и
в обрыве быть не могли…
Неделю гостила смирно, только все ездил к ней какой-то статский, тоже красивый, и дарил Верочке конфеты, и надарил ей хороших кукол, и подарил две книжки, обе с картинками;
в одной книжке были хорошие картинки — звери,
города; а другую книжку Марья Алексевна отняла у Верочки, как
уехал гость, так что только раз она и видела эти картинки, при нем: он сам показывал.
К весне дядья разделились; Яков остался
в городе, Михаил
уехал за реку, а дед купил себе большой интересный дом на Полевой улице, с кабаком
в нижнем каменном этаже, с маленькой уютной комнаткой на чердаке и садом, который опускался
в овраг, густо ощетинившийся голыми прутьями ивняка.
Ему страшно хотелось самому сейчас же
уехать на заводы, но его задержала мысль, что это походило бы на погоню и могло поднять
в городе лишние толки.
— Да ведь он у вас был не один десяток раз, и все-таки из этого ничего не вышло, а теперь он передал все дело мне и требует, чтобы все было кончено немедленно. Понимаете, Игнатий Львович: не-мед-лен-но… Кажется, уж будет бобы-то разводить. Да Привалова и
в городе нет совсем, он
уехал на мельницу.
— Ну, уж извините, я вам голову отдаю на отсечение, что все это правда до последнего слова. А вы слышали, что Василий Назарыч
уехал в Сибирь? Да… Достал где-то денег и
уехал вместе с Шелеховым. Я заезжала к ним на днях: Марья Степановна совсем убита горем, Верочка плачет… Как хотите — скандал на целый
город, разоренье на носу, а тут еще дочь-невеста на руках.
Переправясь через Волгу, все поехали к Груне
в Вихорево. Эта деревня ближе была к
городу, чем Осиповка. Патап Максимыч не успел еще прибрать как следует для Дуни комнаты, потому и поторопился
уехать домой с Дарьей Сергевной. По совету ее и убирали комнату. Хотелось Патапу Максимычу, чтобы богатая наследница Смолокурова жила у него как можно лучше; для того и нанял плотников строить на усадьбе особенный дом. Он должен был поспеть к Рождеству.
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился
в Вольск. Выстроил там лучший дом
в городе, разубрал его, разукрасил, денег не жалея, лишь бы отделать все
в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось
в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо дома ни шел, ни ехал, — все бы время на него любовался и,
уехавши, молвил бы сам про себя: «Сумел поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
Был я у него, как он еще
в нашем
городу проживал, теперь, слышь, на Низ куда-то
уехал и там
в Самаре другим домом обзавелся, а прежний продал.
Пришла, наконец, пора расставанья, насилу оторвался Марко Данилыч от дочки, а
уехавши, миновал свой
город и с последним пароходом сплыл
в Астрахань, не глядеть бы только на опустелый без Дунюшки дом.
И присудили мне целую половину всего именья — двести тысяч чистыми получил и тотчас же
уехал из Казани — не жить бы только с дядей
в одном
городе.
Катенька Кислова с отцом
в город уехали. Стосковалась по ней больная мать, просила хоть на короткое время побывать у нее. Не хотелось Катеньке ехать, но, делать нечего, — скрепя сердце рассталась с Варенькой и Дуней. Со слезами проводила ее Варенька, сдержанно простилась Дуня.
Уезжая, наказал он домашним, что ежели кто спросит про него, особливо из барского дома, так сказали бы, что еще ранним вечером
уехал с требой, а оттуда хотел проехать
в город, куда его вызывали
в духовное правление.
Призвали наконец и доктора, который своим появлением только напугал больную. Это был один из тех неумелых и неразвитых захолустных врачей, которые из всех затруднений выходили с честью при помощи формулы:
в известных случаях наша наука бессильна. Эту формулу высказал он и теперь: высказал самоуверенно, безапелляционно и, приняв из рук Степаниды Михайловны (на этот раз трезвой) красную ассигнацию,
уехал обратно
в город.
Но Лихонина уже не было
в городе: он малодушно
уехал в тот же день, когда несправедливо обиженная и опозоренная Любка убежала с квартиры.
Затем тотчас же, точно привидение из люка, появился ее сердечный друг, молодой полячок, с высоко закрученными усами, хозяин кафешантана. Выпили вина, поговорили о ярмарке, о выставке, немножко пожаловались на плохие дела. Затем Горизонт телефонировал к себе
в гостиницу, вызвал жену. Познакомил ее с теткой и с двоюродным братом тетки и сказал, что таинственные политические дела вызывают его из
города. Нежно обнял Сару, прослезился и
уехал.
Через десять минут они вдвоем спустились с лестницы, прошли нарочно по ломаным линиям несколько улиц и только
в старом
городе наняли извозчика на вокзал и
уехали из
города с безукоризненными паспортами помещика и помещицы дворян Ставницких. О них долго не было ничего слышно, пока, спустя год, Сенька не попался
в Москве на крупной краже и не выдал на допросе Тамару. Их обоих судили и приговорили к тюремному заключению.
— На четыре дня, слышь,
уехал, — молвила Фленушка. —
В город никак. Вдруг, говорят, собрался, известье какое-то получил, наспех срядился.
—
В город, батюшка,
уехал, дела там какие-то у него, с неделю, слышь,
в отлучке пробудет, — сказал Самоквасов. — И матери дома нет —
в Вихорево, коли знаете, к Заплатиным гостить поехала.
— Да они давеча тотчас после трапезы
в город уехали, все трое: он, Петр Степанович и Семен Петрович. Сказывали: завтра-де к вечеру воротимся.
Гости один за другим разъезжались… Прежде всех
в дорогу пустился удельный голова с Ариной Васильевной. Спешил он пораньше добраться домой, чтоб на ночь залечь во ржах на любимую перепелиную охоту. Поспешно
уехал и Марко Данилыч с дочерью. Поехал не прямо домой: ожидая с Низовья рыбного каравана, решил встретить его на пристани, кстати же
в городе были у него и другие дела.
Анна. Если ты не
уедешь отсюда
в город, я удавлюсь. Ты слышишь? Посмотри на свои руки, посмотри.
Он наскоро собрался и
уехал. На каникулы мы ездили к нему, но затем вернулись опять
в Житомир, так как
в Дубно не было гимназии. Ввиду этого отец через несколько месяцев попросил перевода и был назначен
в уездный
город Ровно. Там он заболел, и мать с сестрой
уехали к нему.
Короткая фраза упала среди наступившей тишины с какой-то грубою резкостью. Все были возмущены цинизмом Петра, но — он оказался пророком. Вскоре пришло печальное известие: старший из сыновей умер от раны на одном из этапов, а еще через некоторое время кто-то из соперников сделал донос на самый пансион. Началось расследование, и лучшее из училищ, какое я знал
в своей жизни, было закрыто. Старики ликвидировали любимое дело и
уехали из
города.
Когда он
уехал,
в городе осталось несколько таинственно розданных, довольно невинных украинских брошюр, а
в моей душе — двойственное ощущение. Мне казалось, что Пиотровский малый пустой и надутый ненужною важностью. Но это таилось где-то
в глубине моего сознания и робело пробиться наружу, где все-таки царило наивное благоговение: такой важный,
в очках, и с таким опасным поручением…