Неточные совпадения
— И сам ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно, враг попутал. Да, благо, подле чужой межи оказалось; а только, что греха
таить, на нашей земле. Я его тотчас на чужой-то клин и приказал стащить, пока можно было, да караул приставил и своим заказал: молчать, говорю. А становому на всякий случай объяснил: вот какие порядки, говорю; да чайком его, да благодарность… Ведь что, батюшка, думаете? Ведь осталось у чужаков на шее; а ведь мертвое
тело, что двести рублев — как калач.
Под черной пеной кружев четко видно ее длинное, рыбье
тело, туго обтянутое перламутровым шелком, коляска покачивалась на мягких рессорах,
тело женщины тихонько вздымалось и опадало, как будто
таяло.
Большое, мягкое
тело Безбедова тряслось, точно он смеялся беззвучно, лицо обмякло, распустилось,
таяло потом, а в полупьяных глазах его Самгин действительно видел страх и радость. Отмечая в Безбедове смешное и глупое, он почувствовал к нему симпатию. Устав размахивать руками, задыхаясь и сипя, Безбедов повалился на стул и, наливая квас мимо стакана, бормотал...
На Огненной Земле Дарвин видел с корабля женщину, кормившую грудью ребенка; она подошла к судну и оставалась на месте единственно из любопытства, а между тем мокрый снег, падая,
таял на ее голой груди и на
теле ее голого малютки.
Он утих и — к чему
таить правду? — постарел не одним лицом и
телом, постарел душою; сохранить до старости сердце молодым, как говорят иные, и трудно и почти смешно; тот уже может быть доволен, кто не утратил веры в добро, постоянство воли, охоты к деятельности.
Неизмеримая секунда. Рука, включая ток, опустилась. Сверкнуло нестерпимо-острое лезвие луча — как дрожь, еле слышный треск в трубках Машины. Распростертое
тело — все в легкой, светящейся дымке — и вот на глазах
тает,
тает, растворяется с ужасающей быстротой. И — ничего: только лужа химически чистой воды, еще минуту назад буйно и красно бившая в сердце…
О — медленно оседала в своем кресле — будто под юнифой испарялось,
таяло тело, и только одно пустое платье и пустые — засасывающие синей пустотой — глаза. Устало...
Кожемякин не спал по ночам, от бессонницы болела голова, на висках у него явились серебряные волосы.
Тело, полное болью неудовлетворённого желания, всё сильнее разгоравшегося, словно
таяло, щеки осунулись, уставшие глаза смотрели рассеянно и беспомощно. Как сквозь туман, он видел сочувствующие взгляды Шакира и Натальи, видел, как усмехаются рабочие, знал, что по городу ходит дрянной, обидный для него и постоялки слух, и внутренне отмахивался ото всего...
Город взмок, распух и словно
таял, всюду лениво текли ручьи, захлебнувшаяся земля не могла более поглощать влагу и, вся в заплатах луж, в серых нарывах пузырей, стала подобна грязному
телу старухи нищей.
Он сидел на стуле, понимая лишь одно: уходит! Когда она вырвалась из его рук — вместе со своим
телом она лишила его дерзости и силы, он сразу понял, что всё кончилось, никогда не взять ему эту женщину. Сидел, качался, крепко сжимая руками отяжелевшую голову, видел её взволнованное, розовое лицо и влажный блеск глаз, и казалось ему, что она
тает. Она опрокинула сердце его, как чашу, и выплеснула из него всё, кроме тяжёлого осадка тоски и стыда.
С ненавистью и ужасом он смотрел, как мутные глаза Полуэктова становятся всё более огромными, всё сильнее давил ему горло, и, по мере того как
тело старика становилось всё тяжелее, тяжесть в сердце Ильи точно
таяла.
От этих дум торговля казалась ему скучным делом, мечта о чистой, маленькой лавочке как будто
таяла в нём, он чувствовал в груди пустоту, в
теле вялость и лень. Ему казалось, что он никогда не выторгует столько денег, сколько нужно для того, чтоб открыть лавочку, и до старости будет шляться по пыльным, жарким улицам с ящиком на груди, с болью в плечах и спине от ремня. Но удача в торговле, вновь возбуждая его бодрость, оживляла мечту.
— Наденька! какое, однако ж, у тебя
тело, так и
тает!
— Да… Вот уже недели с две как бьется с ней нянька ее, Антиповна, старуха умная, преданная, всем, чем ни на есть пользует… Не действует. Краска с лица, почитай, сошла, с
тела спала,
тает девка на глазах и на поди…
Петля разрывалась там и тут, её снова связывали и всё крепче, более узко, стягивали; огонь свирепо метался, прыгал, его
тело пухло, надувалось, извиваясь, как змея, желая оторвать от земли пойманную людьми голову, и, обессилев, устало и угрюмо падало на соседние овины, ползало по огородам,
таяло, изорванное и слабое.
Все его
тело растворялось и
таяло; оно сделалось невесомым, и это ощущение легкости и свободы было невыразимо блаженно.
Словно
таешь, прислонясь ко груди её, и растёт твоё
тело, питаясь тёплым и пахучим соком милой матери твоей; видишь себя неотрывно, навеки земным и благодарно думаешь...
Здесь печали было так много, что Назаров чувствовал, как она, точно осенний туман, обнимает всё его
тело, всасывается в грудь, теснит сердце, холодно сжимая его,
тает в груди, поднимается к горлу потоком слёз и душит.
Медленно плыву на спине, чуть двигая руками. Холодные струйки пробегают по коже, радостно вздрагивает
тело. Синее-синее небо, в него уносятся верхушки берез, все улыбается.
Тает и рассеивается в душе мутная темнота.