Неточные совпадения
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на всё глядит,
И всё ей кажется бесценным,
Всё душу томную живит
Полумучительной отрадой:
И стол
с померкшею лампадой,
И груда
книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид
в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик
с куклою чугунной
Под шляпой
с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.
Мы видели
книги, до священных должностей и обрядов исповедания нашего касающиеся, переведенные
с латинского на немецкий язык и неблагопристойно для святого закона
в руках простого народа обращающиеся; что ж сказать наконец о предписаниях святых правил и законоположений; хотя они людьми искусными
в законоучении, людьми мудрейшими и красноречивейшими писаны разумно и тщательно, но наука сама по себе толико затруднительна, что красноречивейшего и ученейшего человека едва на оную достаточна целая жизнь.
Карл Иваныч,
с очками на носу и
книгой в руке, сидел на своем обычном месте, между дверью и окошком.
Он сидит подле столика, на котором стоит кружок
с парикмахером, бросавшим тень на его лицо;
в одной
руке он держит
книгу, другая покоится на ручке кресел; подле него лежат часы
с нарисованным егерем на циферблате, клетчатый платок, черная круглая табакерка, зеленый футляр для очков, щипцы на лоточке.
Львов
в домашнем сюртуке
с поясом,
в замшевых ботинках сидел на кресле и
в pince-nez
с синими стеклами читал
книгу, стоявшую на пюпитре, осторожно на отлете держа красивою
рукой до половины испеплившуюся сигару.
И Аркадий и Катя молчали; он держал
в руках полураскрытую
книгу, а она выбирала из корзинки оставшиеся
в ней крошки белого хлеба и бросала их небольшой семейке воробьев, которые,
с свойственной им трусливою дерзостью, прыгали и чирикали у самых ее ног.
Кружок — да это пошлость и скука под именем братства и дружбы, сцепление недоразумений и притязаний под предлогом откровенности и участия;
в кружке, благодаря праву каждого приятеля во всякое время и во всякий час запускать свои неумытые пальцы прямо во внутренность товарища, ни у кого нет чистого, нетронутого места на душе;
в кружке поклоняются пустому краснобаю, самолюбивому умнику, довременному старику, носят на
руках стихотворца бездарного, но
с «затаенными» мыслями;
в кружке молодые, семнадцатилетние малые хитро и мудрено толкуют о женщинах и любви, а перед женщинами молчат или говорят
с ними, словно
с книгой, — да и о чем говорят!
— Ну — здравствуйте! — обратился незначительный человек ко всем. Голос у него звучный, и было странно слышать, что он звучит властно. Половина кисти левой
руки его была отломлена, остались только три пальца: большой, указательный и средний. Пальцы эти слагались у него щепотью, никоновским крестом. Перелистывая правой
рукой узенькие страницы крупно исписанной
книги, левой он непрерывно чертил
в воздухе затейливые узоры,
в этих жестах было что-то судорожное и не сливавшееся
с его спокойным голосом.
— Меня? Разве я за настроения моего поверенного ответственна? Я говорю
в твоих интересах. И — вот что, — сказала она, натягивая перчатку на пальцы левой
руки, — ты возьми-ка себе Мишку, он тебе и комнаты приберет и
книги будет
в порядке держать, — не хочешь обедать
с Валентином — обед подаст. Да заставил бы его и бумаги переписывать, — почерк у него — хороший. А мальчишка он — скромный, мечтатель только.
Он играл ножом для разрезывания
книг, капризно изогнутой пластинкой бронзы
с позолоченной головою бородатого сатира на месте ручки. Нож выскользнул из
рук его и упал к ногам девушки; наклонясь, чтоб поднять его, Клим неловко покачнулся вместе со стулом и, пытаясь удержаться, схватил
руку Нехаевой, девушка вырвала
руку, лишенный опоры Клим припал на колено. Он плохо помнил, как разыгралось все дальнейшее, помнил только горячие ладони на своих щеках, сухой и быстрый поцелуй
в губы и торопливый шепот...
«Вождь», — соображал Самгин, усмехаясь, и жадно пил теплый чай, разбавленный вином. Прыгал коричневый попик. Тело дробилось на единицы, они принимали знакомые образы проповедника
с тремя пальцами, Диомидова, грузчика, деревенского печника и других, озорниковатых, непокорных судьбе. Прошел
в памяти Дьякон
с толстой
книгой в руках и сказал, точно актер, играющий Несчастливцева...
Даже и после этого утверждения Клим не сразу узнал Томилина
в пыльном сумраке лавки, набитой
книгами. Сидя на низеньком,
с подрезанными ножками стуле, философ протянул Самгину
руку, другой
рукой поднял
с пола шляпу и сказал
в глубину лавки кому-то невидимому...
Озябшими
руками Самгин снял очки, протер стекла, оглянулся: маленькая комната, овальный стол, диван, три кресла и полдюжины мягких стульев малинового цвета у стен, шкаф
с книгами, фисгармония, на стене большая репродукция
с картины Франца Штука «Грех» — голая женщина,
с грубым лицом,
в объятиях змеи, толстой, как водосточная труба, голова змеи — на плече женщины.
В отделение, где сидел Самгин, тяжело втиснулся большой человек
с тяжелым, черным чемоданом
в одной
руке, связкой
книг в другой и двумя связками на груди,
в ремнях, перекинутых за шею. Покрякивая, он взвалил чемодан на сетку, положил туда же и две связки, а третья рассыпалась, и две
книги в переплетах упали на колени маленького заики.
Через минуту оттуда важно выступил небольшой человечек
с растрепанной бородкой и серым, незначительным лицом. Он был одет
в женскую ватную кофту, на ногах, по колено, валяные сапоги, серые волосы на его голове были смазаны маслом и лежали гладко.
В одной
руке он держал узенькую и длинную
книгу из тех, которыми пользуются лавочники для записи долгов. Подойдя к столу, он сказал дьякону...
В городе, подъезжая к дому Безбедова, он увидал среди улицы забавную группу: полицейский,
с разносной
книгой под мышкой, старуха
в клетчатой юбке и
с палкой
в руках, бородатый монах
с кружкой на груди, трое оборванных мальчишек и педагог
в белом кителе — молча смотрели на крышу флигеля; там, у трубы, возвышался, качаясь, Безбедов
в синей блузе, без пояса,
в полосатых брюках, — босые ступни его ног по-обезьяньи цепко приклеились к тесу крыши.
Явился слуга со счетом, Самгин поцеловал
руку женщины, ушел, затем, стоя посредине своей комнаты, закурил, решив идти на бульвары. Но, не сходя
с места, глядя
в мутно-серую пустоту за окном, над крышами, выкурил всю папиросу, подумал, что, наверное, будет дождь, позвонил, спросил бутылку вина и взял новую
книгу Мережковского «Грядущий хам».
Самгин следил, как соблазнительно изгибается
в руках офицера
с черной повязкой на правой щеке тонкое тело высокой женщины
с обнаженной до пояса спиной, смотрел и привычно ловил клочки мудрости человеческой. Он давно уже решил, что мудрость, схваченная непосредственно у истока ее, из уст людей, — правдивее, искренней той, которую предлагают
книги и газеты. Он имел право думать, что особенно искренна мудрость пьяных, а за последнее время ему казалось, что все люди нетрезвы.
И он стал читать — вернее, говорить и кричать — по
книге древние слова моря. Это был первый урок Грэя.
В течение года он познакомился
с навигацией, практикой, кораблестроением, морским правом, лоцией и бухгалтерией. Капитан Гоп подавал ему
руку и говорил: «Мы».
Мы шли по полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях во ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали
в домы; «Чинь-чинь», — говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы выглянул китаец, седой,
в очках
с огромными круглыми стеклами, державшихся только на носу.
В руках у него была
книга. Отец Аввакум взял у него
книгу, снял
с его носа очки, надел на свой и стал читать вслух по-китайски, как по-русски. Китаец и рот разинул.
Книга была — Конфуций.
Бабушка хотела отвечать, но
в эту минуту ворвался
в комнату Викентьев, весь
в поту,
в пыли,
с книгой и нотами
в руках. Он положил и то и другое на стол перед Марфенькой.
— Помилуй: это значит, гимназия не увидит ни одной
книги… Ты не знаешь директора? —
с жаром восстал Леонтий и сжал крепко каталог
в руках. — Ему столько же дела до
книг, сколько мне до духов и помады… Растаскают, разорвут — хуже Марка!
Вера
с семи часов вечера сидела
в бездействии, сначала
в сумерках, потом при слабом огне одной свечи; облокотясь на стол и положив на
руку голову, другой
рукой она задумчиво перебирала листы лежавшей перед ней
книги,
в которую не смотрела.
Знали еще букинисты одного курьезного покупателя. Долгое время ходил на Сухаревку старый лакей
с аршином
в руках и требовал
книги в хороших переплетах и непременно известного размера. За ценой не стоял. Его чудак барин, разбитый параличом и не оставлявший постели, таким образом составлял библиотеку, вид которой утешал его.
Если аристократы прошлого века, систематически пренебрегавшие всем русским, оставались
в самом деле невероятно больше русскими, чем дворовые оставались мужиками, то тем больше русского характера не могло утратиться у молодых людей оттого, что они занимались науками по французским и немецким
книгам. Часть московских славян
с Гегелем
в руках взошли
в ультраславянизм.
Мы и наши товарищи говорили
в аудитории открыто все, что приходило
в голову; тетрадки запрещенных стихов ходили из
рук в руки, запрещенные
книги читались
с комментариями, и при всем том я не помню ни одного доноса из аудитории, ни одного предательства.
У попа было благообразное Христово лицо, ласковые, женские глаза и маленькие
руки, тоже какие-то ласковые ко всему, что попадало
в них. Каждую вещь —
книгу, линейку, ручку пера — он брал удивительно хорошо, точно вещь была живая, хрупкая, поп очень любил ее и боялся повредить ей неосторожным прикосновением.
С ребятишками он был не так ласков, но они все-таки любили его.
Даже самый беспорядок
в этих комнатах после министерской передней, убожества хозяйского кабинета и разлагающегося великолепия мертвых залов, — даже беспорядок казался приятным, потому что красноречиво свидетельствовал о присутствии живых людей: позабытая на столе
книга, начатая женская работа, соломенная шляпка
с широкими полями и простеньким полевым цветочком, приколотым к тулье, — самый воздух, кажется, был полон жизни и говорил о чьем-то невидимом присутствии, о какой-то женской
руке, которая производила этот беспорядок и расставила по окнам пахучие летние цветы.
— И отлично! Теперь вам остается только действовать, и я буду надеяться на вашу опытность. Вы ведь пользуетесь успехом у женщин и умеете
с ними дела водить, ну вам и
книги в руки. Я слышал мельком, что поминали Бахареву, потом дочь Ляховского…
Надежда Васильевна попалась Верочке
в темном коридорчике; она шла
в свою комнату
с разогнутой
книгой в руках.
— Что это? — обратилась Лизавета Прокофьевна к Вере, дочери Лебедева, которая стояла пред ней
с несколькими
книгами в руках, большого формата, превосходно переплетенными и почти новыми.
Видя, что князь обращает особенное внимание на то, что у него два раза вырывают из
рук этот нож, Рогожин
с злобною досадой схватил его, заложил
в книгу и швырнул
книгу на другой стол.
Попадутся под
руку и гражданской печати подержанные
книги, он и их покупал, попадутся старинные жемчужные кики и кокошники, серебряная посуда, старое оружие, седла, древняя конская сбруя, все покупал, и все у него
в свое время сходило
с рук.
— Будет
с тебя, милый человек, ей-Богу, будет, — продолжал Архип, переминаясь и вертя
в руках оборванную шляпенку. — Мы бы сейчас же разверстали, по скольку на брата придется, и велели бы Софронке
в книге расписаться: получили, мол,
в Казани по стольку-то, аль там
в Симбирске, что ли, что уж, тебе виднее, как надо писать.
Иванушку взял
в дети, обучил его грамоте, стал и к старым
книгам его приохачивать. Хотелось Герасиму, чтоб из племянника вышел толковый, знающий старинщик, и был бы он ему
в торговле за правую
руку. Мальчик был острый, умен, речист, память на редкость. Сытей хлеба стали ему
книги; еще семнадцати лет не минуло Иванушке, а он уж был таким сильным начетчиком, что, ежели кто не гораздо боек
в Писании, — лучше
с ним и не связывайся,
в пух и прах такого загоняет малец.
«Французская, еще французская, — откладывая первые попавшиеся под
руку книги, говорила она сама
с собой… — Может быть, тут и такие, про которые Марья Ивановна поминала… Да как их узнаешь? И как понять, что
в них написано?.. «Удольфские таинства», роман госпожи Котень… Роман!»
— Да что тебе
в них? Место ведь только занимают…
С ярманки поедешь, за провоз лишни деньги плати, вот и вся тебе польза от них, — говорил Марко Данилыч, отирая со полы сюртука запылившиеся от
книг руки. — Опять же дрянь все, сам же говоришь, что разрознены… А
в иных, пожалуй, и половины листов нет.
Там же старинщики обыкновенно держали раскольничьи бумажные венчики, что полагаются на покойников, разрешительные молитвы, что кладутся им
в руку во время отпеванья, и вышедшие из одних
с ними подпольных типографий «Скитские покаяния», «Соловецкие челобитные», буквари и другие
книги,
в большом количестве расходящиеся между старообрядцами.
«Зачем накупил таких? Зачем?..
Книги все пагубные!.. От врага!.. Грешно и
в руки их брать… Это еще что? Путешествия, — ну, вот это хорошо, за это тяте спасибо… «Путешествия
в Западную Индию», — прочитаю… «Путешествие г. Вальяна…
с картинками».
Вошла Никитишна.
В одной
руке несла стакан
с водой,
в другой кацею
с жаром и ладаном. Стакан поставила на раскрытое окно, было бы
в чем ополоснуться душе, как полетит она на небо… Кацеéю трижды покадила Никитишна пóсолонь перед иконами, потом над головой Насти. Вошла
с книгой канонница Евпраксея и, став у икон, вполголоса стала читать «канон на исход души».
Он несколько времени молча покачивался
в кресле — качалке, глядя перед собой. Затем опять протянул
руку к полке
с книгами.
В тот день я за что-то был оставлен после уроков и возвращался позже обыкновенного домой
с кучей расползавшихся
книг в руках.
Пущенная по
рукам жалоба читалась и перечитывалась. Газет
в деревне не было.
Книги почти отсутствовали, и
с красотами писанного слова деревенские обыватели знакомились почти исключительно по таким произведениям. Все признавали, что ябеда написана пером острым и красноречивым, и капитану придется «разгрызть твердый орех»… Банькевич упивался литературным успехом.
Начинает тихо, нежно: «Помнишь, Гретхен, как ты, еще невинная, еще ребенком, приходила
с твоей мамой
в этот собор и лепетала молитвы по старой
книге?» Но песня все сильнее, все страстнее, стремительнее; ноты выше:
в них слезы, тоска, безустанная, безвыходная, и, наконец, отчаяние: «Нет прощения, Гретхен, нет здесь тебе прощения!» Гретхен хочет молиться, но из груди ее рвутся лишь крики — знаете, когда судорога от слез
в груди, — а песня сатаны все не умолкает, все глубже вонзается
в душу, как острие, все выше — и вдруг обрывается почти криком: «Конец всему, проклята!» Гретхен падает на колена, сжимает перед собой
руки — и вот тут ее молитва, что-нибудь очень краткое, полуречитатив, но наивное, безо всякой отделки, что-нибудь
в высшей степени средневековое, четыре стиха, всего только четыре стиха — у Страделлы есть несколько таких нот — и
с последней нотой обморок!
Случилось это таким образом: Лиза возвратила Розанову одну
книгу, которую брала у него за несколько времени. Розанов, придя домой, стал перелистывать
книгу и нечаянно нашел
в ней листок почтовой бумаги, на котором
рукою Бертольди
с особенным тщанием были написаны стишки. Розанов прочел сверху «Рай» и, не видя здесь ничего секретного, стал читать далее...
Девушка шла довольно скоро, несколько вразвал.
В руках у нее были две
книги, пачка папиросных гильз, стклянка
с бесцветной жидкостью.
Он бежал веселых игр за радостным столом и очутился один
в своей комнате, наедине
с собой,
с забытыми
книгами. Но
книга вываливалась из
рук, перо не слушалось вдохновения. Шиллер, Гете, Байрон являли ему мрачную сторону человечества — светлой он не замечал: ему было не до нее.
В этот же вечер, часов
в двенадцать, когда Петр Иваныч, со свечой и
книгой в одной
руке, а другой придерживая полу халата, шел из кабинета
в спальню ложиться спать, камердинер доложил ему, что Александр Федорыч желает
с ним видеться.
Николай Леопольдович,
в сопровождении Володи, прошел
в библиотеку и, взяв последнюю
книгу «Русского Вестника», проводил своего ученика, уже простившегося после чая
с матерью, до его комнаты, передал его
с рук на
руки Дементьевичу и, пожелав обоим покойной ночи, отправился к себе.
Потом, ранним утром, вышел он осторожно
в Морскую, призвал ломового извозчика, вынес
с человеком чемоданчик и
книги и поручил ему сказать, что он поехал дня на два за город, надел длинный сюртук, взял трость и зонтик, пожал
руку лакею, который служил при нем, и пошел пешком
с извозчиком; крупные слезы капали у него на сюртук.